— А ну ссадите огольца! — вылетела из вагонных дверей Белая — растрепанная, запыхавшаяся не то от пробежки по составу, не то от возмущения. — Немедленно прыгайте на обочину и кладите его на землю!
Земля уплывала назад, в пятнах луж и полусгнившей листвы. И белые березы уплывали, и черные липы — медленно, затем быстрее.
— Был же уговор, Деев! Вы эшелоном командуете, я — детьми! И я закрыла посадку — до Самарканда!
— Это вместо Сени, — сказал Деев.
Сперва сказал и только после понял смысл сказанного.
— Не бывает никаких «вместо»!
— А у меня будет.
Белая стояла у входа в пассажирский — высокая, плечистая, — загораживая дверь. Глядя на комиссара снизу вверх, Деев шагнул вперед, словно не видел препятствия, — уткнулся в нее ребенком и нащупал дверную ручку. Белая не отступала, и он тоже не отступал; так и толкались — локтями, грудями, коленями, — рискуя раздавить молчащего пацана и стараясь, чтобы их возню не заметили другие.
Дееву удалось-таки вклинить башмак в дверную щель, а затем и колено, а затем и самому втиснуться в вагон.
— Да поймите вы! — сдалась, тяжело дыша, Белая. — Человек просто умирает, окончательно, навсегда, и никто его не заменит!
Деев не слушал, пробирался по коридорам в штабной.
— Вы же как баба, Деев, — нагнала его уже в купе. — Хуже бабы! Дитя бесхозное увидите и сразу к рукам прибираете! — Не хотела, чтобы ссору их слышали, и прикрыла плотнее дверь, но голос возвысила так, что двери помогали вряд ли. — Вы же детей цепляете, как собака репьи! Шагу ступить не можете, чтобы кого-нибудь не подобрать! Ни воли, ни рассудка — одна сплошная ходячая жалость!
Деев опустил ребенка на свой диван: вот и нашлось местечко сухое. Мальчишка, едва почувствовал под собой твердь, кувыркнулся на пол и забился под диванную полку.
Деев сел поверх, откинулся на спинку и посмотрел на Белую. Впервые он видел ее разгневанной — не ехидствующей или обвиняющей, а задетой за живое. Красива сейчас была удивительно. Еще более удивительно, что комиссар гневалась, а Деев был совершенно спокоен.
— Мы будем решать вопрос коллективно, — сказала и метнулась вон.
— Нет! — отрезал Буг, едва увидев мальчонку.
Деев кое-как выковырял того из-под дивана и предъявил фельдшеру, но полноценного осмотра не получилось — пацаненок бился в деевских руках как зверек, отчаянно и не издавая при этом ни звука. На вопросы не отвечал, да и вообще на взрослых не смотрел, а только под диван, куда и забился наконец, вырвавшись.
— Этот — настоящий бродяга. Такого бескарантинным не возьму. Весь эшелон мне тифом заразит. Или скарлатиной. Или дифтеритом. Или еще чем похуже.
Белая стояла в дверях — молчала, но всем своим видом соглашалась с фельдшером. В разговор не вступала, крепилась.
— Будет тебе карантин, — сказал Деев. — Здесь и пересидит, у меня.
— Так сам же первый и заболеешь!
— А ты мне на что? Вылечишь.
— Коллективно мы — против новичка! — подытожила комиссар; не выдержала-таки, подала голос.
— Коллективно будет после Самарканда. — Деев сел на диван и закинул ногу на ногу (раньше не имел такой привычки, но подсмотрел у Белой и понравилось). — А пока я — единолично, как начальник эшелона, — решаю оставить этого ребенка.
— Когда пятьсот детей из-за одного заразятся и не доедут, ответственность на себя также единолично возьмете?
— Возьму, — отвернулся Деев к окну.
Если доложит комиссар о происшествии в центр — не поздоровится Дееву: одно дело взрослую кормилицу на пару перегонов подсадить, и совсем иное — оборванца бездомного, у кого на морде помоечное прошлое читается, как плакат на демонстрации. Одна надежда, что не захочет Белая добытчика Деева терять и потому закроет глаза на найденыша.
— Пустое! — Комиссар понизила голос и перешла на прокурорский тон. — Это не ответственность, а как раз наоборот, вопиющая безответственность.
Деев смотрел на летящие за окном деревья и гадал, могут ли его снять с маршрута. Могут: и под Арзамасом, и в Самаре, и даже в Оренбурге могут. Вот когда выберутся они в туркестанскую степь — тогда, пожалуй, уже нет: перегоны станут длинны, а телеграфы — редки. Но до Туркестана еще пыхтеть и пыхтеть.
— Зачем он тебе, внучек? — спросил Буг тихо, подсаживаясь рядом. — Мальчишка-то, кажется, глухонемой. Да и вообще дикий какой-то.
— Он не дикий, — отозвалась Белая. — Он дефективный, умственно и морально. Иными словами — идиот.
— Ты что, и правда идиот? — спросил Деев, когда они с найденышем остались одни в купе. — А ну иди сюда!