Тот не отвечал, и Дееву пришлось пошарить в поддиванной темноте и выволочь оттуда пацана за ногу. В отсутствие других мальчишка не буянил, послушно позволил вытянуть себя на середину купе и рассмотреть со всех сторон.
Был он лобаст и скуласт, как татарчонок, и по-татарски же смугл. И очень некрасив: ноздри и губы широкие, наружу вывернутые; рот страдальческий, скобкой; в морщины у рта, на лбу, под глазами набилась грязь, и оттого лицо — как старушечье. Тряпье наверчено и накручено на тощее тело, примотано веревками, так что местами и не разберешь, где кончается одежда и смотрит в прореху бурое от пыли колено или плечо.
— Как зовут тебя? Говори! Откуда взялся? Почему на путях лежал? Кого ждал? Говори! Говори!
Лупится найденыш на Деева — без упрямства или наглости, а с печальной серьезностью и пониманием — и молчит.
— Ну-ка, открой рот!
Не дождавшись отклика, Деев ухватил пацаненка за подбородок и пальцами слегка приоткрыл нижнюю челюсть: меж зубов блеснуло розовое и влажное — целый совершенно язык.
Мальчишка позволил — не укусил, хотя вполне мог бы. И продолжал пялиться на Деева — как прилип глазами.
На всякий случай Деев достал карандаш и помахал перед сидящим на полу гостем: вдруг окажется грамотным и захочет написать что-либо? Но тот на карандаш и не взглянул, возможно, и не понял, что за предмет.
— Ладно, — сдался Деев. — Сиди пока тут. На заправке отмоем тебя.
Но как раз сидеть мальчишка и не хотел: стоило Дееву выйти из купе — направился следом. Передвигался на ногах, но повадки имел звероватые: шагал не по центру коридора, а жался к стенкам, слегка пружиня на полусогнутых коленях и втянув голову в плечи, словно в каждый миг ожидая нападения; перемещался не равномерно, а рывками — от одной двери к другой, от одного оконного проема к другому — и замирая, притаиваясь ненадолго после каждого пробега.
— А ну топай обратно! — обернулся Деев к преследователю.
Тот таращился на него, прижимаясь к прибитому на стене свежевыстиранному знамени («Смерть буржуазии и ее прихвостням!»), не уходил.
— Ну же! — Деев распахнул дверь купе и пальцем указал найденышу направление.
Бесполезно.
Взяв упорщика за плечи, Деев толкнул его внутрь, захлопнул дверь — она тотчас задрожала от рывков и ударов: запертый рвался наружу.
Подперев дверь плечом, Деев ждал, пока мальчишка успокоится. Ждал минуту и две — тот продолжал колотиться. На шум притопали другие дети, и Фатима пришла посмотреть — нашли себе развлечение! — и оттого сдаться было уже невозможно, а только переупрямить строптивца.
Кажется, удалось? Удары стихли наконец, дверь перестала дергаться… Но уже через мгновение распахнулась соседняя — обнаружив гармошку, пацан выбрался в коридор через купе комиссара. Будто не замечая собравшихся, пробрался поближе к Дееву и уселся на пол рядом с его башмаками.
— Это вы называете карантин? — показалась следом Белая.
Не отвечая, Деев цапнул найденыша за шиворот и потащил в курятник: там имелись на дверях засовы, и довольно крепкие.
— Полная и абсолютная дефективность, — подытожила комиссар.
— Или своего рода привязанность? — отозвалась Фатима.
Не возражала начальству, просто подумала вслух.
Курятник не помог: мальчишка бился взаперти как сумасшедший — квочки истошно кудахтали и, едва живые от испуга, метались по тесному пространству, роняя перья. Пришлось выпустить арестованного. Иных мест, где можно было бы запереть упрямца, в «гирлянде» не было.
У Шумерли пацаненка отмыли — на улице, под холодной водой из паровозной колонки. Фатима терла его голого тряпкой, брила наголо и щедро поливала флеминговской жидкостью — все это время Деев стоял рядом, чтобы пацан не вырывался. Лохмотья приемыша выполоскали, прожарили над буржуйкой, очистив от вшей, и выдали обратно хозяину — белой рубахи для нового пассажира уже не нашлось.
Во время купания Буг внимательно изучил костлявое тело новичка и никаких опасных признаков не обнаружил: фурункулы, язвы, истощение — обычный мальчишеский организм, без тифозной красноты и холерной сини. Конечно, врачебный осмотр не мог заменить полноценного карантина. А немного успокоить фельдшера и комиссара — мог.
Узнать имя молчуна не вышло — решили назвать его заново. Справившись по карте, Деев обнаружил неподалеку от места встречи с найденышем деревню Загреево; может, оттуда мальчик и пришел. Так и стали называть его — Загрейкой.
Впрочем, на новое имя тот не отзывался, как ни старались Фатима с Бугом его приучить. Да и вообще — отзывался только Дееву. И ни на кого, кроме Деева, не смотрел. Встречая на пути других людей — взрослых ли, детей ли, — Загрейка не менялся лицом, а глядел будто насквозь или вовсе мимо. Разговоров не слышал, вопросов не замечал, протянутых к нему рук не видел. Если не трогали его — просто деревенел, выжидая, пока излишнее внимание схлынет. Если касались — отстранялся. Если пытались удержать — вырывался. Ни разу не куснул, не царапнул, даже не зарычал и не огрызнулся ни разу — ни на кого. Словно не было для него других людей.