Мустафа Бибика выберет Кривую Салиху, невзирая на ее полуслепой левый глаз. Молчун и заика Сарацин — болтливую Муху Люксембург.
Ерошка Жмых «женится» на Ясе Девочке, но «мужем» окажется не примерным, к избраннице станет захаживать редко. Яся будет ждать его день за днем, однако сама за Ерошкой бегать не захочет — из гордости.
Хамит Закрой Хайло сделает предложение красавице Манане Абречке, но та откажет, причем дважды и на глазах у всего вагона. Хамит с горя переметнется к другой, тоже видной девочке со строгой кличкой Тася Не шалава, однако союз окажется недолговечным и через пару дней расстроится.
Клёка будет болтаться по девичьему вагону часами, не решаясь определить избранницу. Та выберет его сама: тихая девчурка с исколотыми морфием руками, Эмилия Галотти, без единого слова и даже не поднимая на «жениха» глаз, просто возьмет плетущегося мимо Клёку за руку и усадит на свою полку — прервет мучительную болтанку. Тот позволит, покорно и с облегчением.
И Тощая Джамал выберет «мужа» сама. Едва завидев на пороге очередного кандидата, спрыгнет с лавки и подбежит к нему, попросит прокуренным голосом: «Меня возьми». «Возьму», — серьезно согласится Железный Пип. И возьмет.
Ися Мало Годно возьмет Нюту Прости Господи. Шамиль Абляс — Альку Контрибуцию. Булат Баткак — Эльку Сухо-ляду.
Пары будут лепиться одна за другой, едва успевай замечать. Девчата примутся мазать брови углем, а пацаны — прилежнее вычесывать вшей.
Хаджи-Мурат и Настя Прокурорша. Чача Цинандали и Сима — Выпей керосина. Костя Анархист и Дилар из Бугульмы…
Стремительно начавшись, брачная эпидемия быстро пойдет на спад и скоро закончится. Некоторые пары сохранят верность и тягу быть рядом. Некоторые наскучат друг другу и прекратят «семейную жизнь». Но женатым статусом будут дорожить все.
Мальчишки из нелюбви к слову жена станут говорить просто моя, с особым выражением. В мальчишеских вагонах зазвучит на все лады: «Ты только моей о том не рассказывай — со свету сживет!» — «Моя-то вчера совсем сбрендила…» — «Пойти, что ли, моей накрутить хвоста…»
А в девчачьем зазвучит слово муж (не мой, не как-то иначе, а только и непременно муж, произнесенное громко и с гордостью): «Спрошу-ка у мужа». — «Мне муж не разрешает». — «Ох, мужу не понравится…»
Злоязыкие обычно и быстрые на издевку, тут пацаны будут деликатны. Ни единой шутки не прозвучит в эшелоне о «женатиках» — «холостые» с уважением и легкой завистью признают их право быть вместе.
Всех мальчишек Фатима называла Искандерами: малолеток из штабного, подросших ребят из пассажирских вагонов. Не про себя, не тихо и в сторону, а громко и вслух. А еще обнимала и целовала.
Кто бы ни пробегал мимо — переросток, заходивший к Белой за советом, или трехлетка, забредший следом за старшими, — все непременно сбавляли шаг рядом с Фатимой. Она тотчас оставляла дела и трепала гостя по бритой голове или щекам, а чаще просто прижимала к груди и опускала губы на приникшую к ней колючую макушку: «Искандер ты мой, Искандер…»
И ершистое пацанье замирало, окруженное мягким и властным женским телом. Никто не вырывался, не требовал называть по прозвищу: соглашались быть Искандерами за секундную ласку и поцелуй. Некоторые прибегали в штабной без причины, порой по паре раз на дню, — за нежностью, как за хлебом.
— Не надо их обнимать, — сердился Деев.
— Это почему же? — возражала с улыбкой.
— И целовать не надо!
— А это почему? — снова с улыбкой.
— Тебя на всех не хватит.
— Вам-то откуда знать? — уже не улыбалась, а смеялась открыто.
И нечего было Дееву ответить. Стыдно признаться, иногда он и сам хотел бы стоять, как мальчишки, уткнувшись лицом в эту мягкую грудь.
— У тебя что, сына Искандером звали? — решился однажды спросить.
Кивнула не сразу и добавила чудно!:
— Не стоило называть ребенка именем великого завоевателя.
Вот и поди разбери, что имела в виду!
Деев редко ее понимал. Отвечала — вроде бы и на вопрос, вроде бы и русскими словами. А — не понимал.
— Ты почему в эшелон записалась, Фатима?
Пожимала плечами и крепче прижимала к себе детские головки, что непременно оказывались около, только руку протяни.
— Их так много, — вздыхала и улыбалась, как извиняясь. — Так восхитительно много…
Детей в «гирлянде» ровным счетом пятьсот человек. Ну и что здесь восхитительного?!
Пожалуй, Фатиме — единственной из взрослых — по-настоящему нравилось в «гирлянде». Остальные — и сам Деев, и Белая, и труженицы-сестры — горели на рабочем посту, искренно желая скорее достичь Самарканда. А Фатима — не торопилась вперед. Наслаждалась жидким эшелонным пайком из ботвы с отрубями. Хороводом забот о малышне. Ночами на нарах, отгороженных мятым ситцем. Беспрестанным укачиванием Кукушонка. Стиркой, уборкой, мытьем… Никак не вязалось это в голове у Деева: университет в заграничном Цюрихе — и полоскание белья; речи, как из книжки выписанные, — и страсть к младенцу-подкидышу.