По небу ползала рыжая луна. Тихо было, как под водой. Или как в лазарете. Или как на кладбище. Не взбрехнет собака, не крикнет птица в степи. Что же они все тут, в этом треклятом Бузулуке, поумирали, что ли?!
В тишине раздавался мерный стук. Деев прислушался и понял: это он сам стучит — кулаком в жесть вагонной крыши. А еще стучит в голове мысль, единственная мысль: уехать… уехать… Скорее, в первый же утренний час растопить паровоз и рвануть прочь: укачать себя на ходу, забить уши грохотом колес, а глаза — мельканием степи за окном, нырнуть в привычные заботы… Не думать, не вспоминать — просто ехать. Ехать в Туркестан — к теплу и хлебу. К жизни. В Тур-ке-стан. Тур-ке-стан. Тур… ке… стан…
До рассвета не выдержал: едва поблекла луна и посветлел край ночного неба — побежал будить машиниста. Спускаться с крыши привычным способом — держась за выступы и фонарные штыри — терпения не было: спрыгнул прямиком на землю, едва не разбил подбородок о колени, но боли не почувствовал.
— Раскочегаривай машину! — толкнул спящего. — Выезжаем на рассвете. Ну!
— Так нечем, — сонно возразил тот. — Угля-то не завезли еще.
Деев — к тендеру: и правда пусто, хоть шаром покати. Уголь обещали выдать вчера. Или хотя бы дрова. Значит, не выдали. Начальник станции, сволочь!
— Где уголь?! — кинулся Деев к деревянному зданьицу вокзала.
Бежал и спотыкался о тела беженцев, что раскинулись лагерем вокруг станционных строений. Люди просыпались, наполняя царящую тишину вздохами и сонным мычанием.
В темноте едва отыскал нужную дверь и заколотил к нее кулаками, ногами: где мой уголь?!
Смотрят на Деева одни только черные окна: в кабинетах никого. И беженцы разбуженные смотрят, едва различимые в предутренних сумерках. И луна с неба — полупрозрачная уже, готовая исчезнуть. Скоро утро.
Он идет обратно к эшелону и грохает кулаком в дверцу кухонного вагона. Когда в раскрывшейся щели возникает испуганный Мемеля, всклокоченный со сна и на всякий случай с топором в руках, — забирает у него топор. Подходит к единственному на всю округу дереву — большому осокорю, под сенью которого лепятся две перронные скамейки для ожидания, — и начинает рубить.
Нет угля — будем топить дровами. Не выдали дров — сам возьму. Прямо сейчас.
Чох! Чох! — раздается гулко, отражается от бревенчатых вокзальных стен.
Спавшие на скамейках беженцы расползаются испуганно, как тараканы. Да и все, кто лежал на земле поблизости, тоже расползаются: осокорь могучий, ветвистый, упадет — перешибет.
Чох! Чох!
Ствол мягкий, будто глиняный. Топор ударяет часто и входит глубоко. Щепки брызжут из-под лезвия.
Уехать! Уехать!
— Товарищ начэшелона! — испуганный машинист маячит на путях, нелепо придерживая штаны (не смог в темноте застегнуть ремень, штаны кое-как натянул, а куртку не успел, так и прибежал в одном исподнем верхе). — Уголь утром обещали, может, подвезут еще…
Сестры в пальто поверх ночных рубах скачут по рельсам.
— Немедленно прекратите разбой! — голос Белой рядом.
Уехать! Уехать!
Проснулись собаки — сперва ближние, затем дальние, — лают ошалело, все более возбуждая друг друга.
Ночной смотритель вокзала — старикашка в форменном кителе — растерянно топчется по перрону, тряся седыми лохмами.
Чох! Чох!
Край неба уже алеет, наливается утренним светом. Вот и солнце взошло.
— Отнимите у него топор!
— Чтобы он тебя этим же топором — пополам? Дураков нет!
— Да бегите же за начальником станции! Этот психический сейчас тут все в капусту порубит.
— Господи, пресвятая Богородица!..
Уехать! Уехать!
Разжарило — не то от солнца, не то от работы. Перекидывая топор из руки в руку, Деев сбрасывает бушлат и работает в одной рубашке — подрубает осокорь уже с другого бока.
Чох! Чох!
— Стой, дурак! — голос издали.
Со стороны города бежит-спотыкается начальник станции в окружении пары доброхотов, что сообщили ему о происшествии.
Но Деев не слушает. Упирается в подрубленный ствол спиной, а в землю ногами. Напруживает мышцы, толкает плечами дерево. Осокорь трещит и валится — чуть не навстречу спешащему начальнику.
Дерево падает аккуратно: меж вокзальным зданьицем и складскими избами, не задев ограждения и скамейки. По бокам вздымается бурая пыль вперемешку с мусором, обсыпает отпрянувших зрителей.
— Эх! — только и может выкрикнуть начальник станции.
А Деев уже обрубает со ствола сучья: чох! чох!
Уехать! Уехать! — ветки звенят и отскакивают с тополя одна за другой.