— Собирай давай! — командует Деев машинисту. — И раскочегаривай машину. Я пока еще нарублю.
Тот — рохля бестолковая! — мнется, не решается на людях присвоить добычу.
— Ты что бесчинствуешь, ирод?! — начальник станции расталкивает столпившихся. — Думаешь, если везешь гол-детей, так тебе все дозволено?
Только к Дееву не подойти — топор свистит в воздухе, как умелая коса в сенокос.
— Некогда мне с тобой разговаривать, — бросает Деев через плечо в перерывах между ударами. — Не можешь помочь, так не мешай.
— Да я из-за твоих детей весь город с ног на голову поставил! Половина горЧК сегодня ночь не спала, топливо тебе добывала!
Деев, с топором в одной руке, хватает другой с земли обрубленные ветки и сует в руки растерянному машинисту:
— Кому велено, собирай, не телись!
Тот корчит рожу, не решаясь ни ослушаться командира, ни унести дрова в эшелон.
— Да вот оно уже, твое топливо, будь ты неладен! — Начальник станции тычет ладонью в сторону городских домов, откуда тащится-трясется груженная основательно телега.
Везет огромный стог — не сена, а каких-то досок и палок, что торчат во все стороны лохматой кучей и, вздрагивая на ходу, едва не падают с воза. Кобыла переступает медленно — еле волочет груз, возница шагает рядом, ведя ее под уздцы.
— Если б не дети, ни щепки бы тебе не отдал! Упек бы в милицию вредителя!
Доски и палки — бывшая мебель: наспех разломанная, чтобы больше уместилось на возу, и дорогая. Сверкают в утренних лучах гнутые ножки, звякают разбитыми стеклами дверцы буфета. Много мебели — не одного хозяина раскулачили нынче ночью, и не двух, а нескольких.
И надо бы сказать что-то расстаравшемуся добытчику — повиниться за погубленный осокорь или просто поблагодарить. Или хотя бы взглянуть на него по-человечески. Но — не остановиться никак, и Деев продолжает рубить, выбрызгивая из-под лезвия древесную мякоть: чох! чох!
— Спасибо, товарищ, — говорит Белая начальнику и жмет ему руку — крепко, по-комиссарски. — Мы сейчас разгрузим телегу.
— А с этим-то что? — робко напоминает машинист, кивая на ветки.
Начальник только рукой отмахивает горько: да забирай уже, чего там…
Сестры таскают через пути мебельные обломки. По двое и по трое, неумело ухватив резные гардеробные дверцы или разломанные пополам столы, они семенят по шпалам, то и дело спотыкаясь и роняя ношу. И вдруг становятся очень похожи — старые худые женщины, замерзшие на ветру, будто и правда сестры.
Уехать! Уехать!
Начальник станции носит порубленные Деевым дрова в «гирлянду» — вздувая жилы и беспрестанно матерясь, в одиночку тягает чурбаны к тендеру.
Пышет паром и искрами раздухарившийся паровоз.
А Деев всё рубит…
Как вдруг — нечего рубить! Он оглядывается растерянно: и правда, было дерево, да все вышло, не осталось ничего. И из людей вокруг никого не осталось, только ползают по земле бабы-беженки, собирая в горсти разбрызганную вокруг щепу и опасливо поглядывая на Деева.
С топором наперевес бросается к «гирлянде».
Как это нечего рубить?! Да вот же — россыпь мебельной рухляди, руби и руби хоть до ночи! С облегчением Деев вскакивает на тендерную площадку и с размаху вонзает лезвие в наборную древесину: чох!
— Хватит убивать себя работой! — Белая где-то позади.
Оборачиваться недосуг — работать надо. И Деев работает. Ни спины, ни рук не чувствует — поясница сама сгибается и разгибается, плечи сами ходуном ходят — больно хорошо! Тело отчего-то мокрое, как искупался в поту. И лицо мокрое, аж каплет с него и глаза застит.
— Отдай топор, внучек, — приказывают уже голосом фельдшера.
Шиш вам всем! Больше нарубить — быстрее уехать!
— Деев, у вас кровь! Вы себе топором лоб разбили.
А в глазах и правда потемнело. Он касается ладонью век, чтобы стереть эту наступившую некстати темноту, — на пальцах что-то мокрое, красное. И пока Деев стоит, удивленно разглядывая пальцы, кто-то аккуратно забирает у него топор.
— Я перебинтую, внучек.
Огромные лапы деда облепляют со всех сторон. Деев рвется, словно пойманная муха из кулака, дергается всем телом — без толку: голову сжимает кольцом тугая повязка — один оборот, второй, третий… Наконец могучие лапы выпускают его.
— Доволен теперь? — кричит Деев в строгое дедово лицо. — Все сделал, как полагалось? Чиста твоя совесть?
Он сдирает накрученную на голову марлю — и когда успела кровью замокреть? — швыряет под ноги фельдшеру и бредет прочь, хрустя поломанными мебелями…
И вдруг он уже в штабном, в своем купе. Сидит на диване, скрючившись и зажав ладони меж колен.