Разбитые пальцы побаливали, я их обернул носовым платком.
Драчев приставал с индивидуальным пакетом, и я сдался, и он начал бинтовать мне руку, от усердия высунув кончик языка.
"Перевязывает, как на фронте", — подумал я и усмехнулся: боевая рана.
Солдаты допивали чай. Головастиков занялся кашей, его похлопывал по плечу Кулагин. Головастиков жевал, облизываясь.
Свиридов клянчил у старшины аккордеон, но тот, приглядевшись ко мне, сказал:
— Замучил инструмент и личный состав. Сегодня передых.
Будешь образцового поведения — завтра вручу.
— Карамба! — сказал Свиридов высокомерно.
— Что?
— По-испански — проклятье, товарищ старшина.
— Кого ж ты проклинаешь?
— Никого в частности, товарищ старшина. Так, вообще… Но промежду прочим, товарищ старшина, напрасно жметесь, это вас не украшает.
— Тебе б судить, что меня украшает! Но замечу тоже промежду прочим: будешь хамить — не видать инструмента как своих ушей.
— Я? Хамлю? Товарищ старшина, как можно!.. Что я, хамлет какой? — Театрально жестикулируя, Свиридов возвел очи к небу. — Просто крайне нуждаюсь в музыкальном сопровождении… Была не была — рискнем без него. — С придыханием, с ужимками пропел-прохрипел: — "Я понял все: я был не нужен… Ту-ди, ту-ди, ту-дитам, ту-дитам, ту-дитам… Не нужен…" — Сказал: — Без музыкального сопровождения не пойдет. — Свернул толстенную, в два пальца, самокрутку из злейшей махры, выпустил сизое облако, от которого у меня запершило в горле. Так что бабушка надвое сказала, что приемлемей — аккордеонные танго либо такая свирепая махорка.
Старшина невозмутимо спрятал аккордеон в футляр, поставил на нары. Сверху сказал Логачееву:
— А кто котелок будет мыть за тебя?
— И все-то вы засекаете, — сказал Логачеев.
— Сверху видней! А ты давай-давай мой котелок. Не забывай, Логачеев: труд создал человека.
— А люди создали труд, — вставил Свиридов.
Старшина не принял шутки:
— Не мудри. Труд создал из обезьяны человека. Точка!
— Товарищ старшина, а вы воркотун. — Свиридов не унимался, хотя на физиономии как маска — пи один мускул не дрогнет.
— Это как попять?
— Так: воркотун — значит ворчун.
— Ворчун, — согласился Колбаковский вполне добродушно. — С вамп не поворчишь — на шею сядете, заездите.
Подвернулся Рахматуллаев, ослепил белейшими зубами:
— Ну, на вас далеко не уедешь, где сядешь, там и слезешь.
— И то, — Колбаковский согласился еще более добродушно, но глаза щелились, подрагивали брови — признак того, что старшина недоволен.
Да и мне разговор не нравится: вышучивающий тон, высмеивание старшего и по должности, и по возрасту, панибратство.
Не припомню, чтоб прежде солдаты так разговаривали со старшиной роты. О его авторитете я обязан печься. И я сказал:
— Товарищ старшина, что у нас по распорядку дня?
Я хотел дать Колбаковскому повод пресечь это вышучивание, достойно выйти из неловкого разговора. А старшина расцепил мою фразу как упрек, пустился в оправдания:
— По распорядку? Дня? Это самое… Политинформация, читка газет… Да вот заговорили меня, товарищ лейтенант, будь они неладны, разболтали старого…
Что старый, это верно. Вернее — стареющий. И потому дающий маху. Но какой педагог из лейтенанта Глушкова? Бывают хуже, да редко.
На очередной остановке меня отозвал гвардии старший лейтенант Трушин, указывая глазами на забинтованную кисть:
— Это в драке с Головастиковым?
— В драке? Ее не было, окстись!
— А что было? Замазываешь? Почему не докладываешь по команде?
— Не считаю целесообразным раздувать.
— Создаешь видимость благополучия? Чепе скрываешь? Очковтирательством занимаешься?
Трушин говорил сердито, пришепетывая, а я засмеялся: нелепо выглядели эти обвинения. Трушин сказал:
— Оборжешься! Так что все-таки было?
— Был крупный разговор. Солдат осознал вину, наказан.
— Мера взыскания?
— Объявил ему выговор.
— Хо, разгильдяй, пьяница отделался легким испугом!
— Пусть так. Но ведь за один проступок дважды не наказывают…
— Хитер, хитер, Глушков! Тем не менее комбату я доложу, — сказал Трушин, а я подумал: "Кто ему «стукнул» про Головастикова? Ночью, что ли?"