Между Гавайями и Уругваем оторвался от своего телефона и взглянул на экран ЭКГ. Огонек, обозначающий ритм сердца, прыгал над и под средней линией. Систолия и диастолия – в норме, без отклонений, хотя движение показателей несколько ускорилось с тех пор, как он смотрел на электрокардиограф в прошлый раз.
Как и во все предыдущие дни, на кровати неподвижно лежала Биби. Ее волосы выбивались из-под нелепо выглядевшей электрошапочки. Вдруг дочь застонала.
Выронив газету, Нэнси вскочила на ноги.
Она подбежала к койке именно в тот момент, когда с губ Биби сорвалось:
– Нет, черт, нет, нет…
Волны и приливы забыты. Мэрфи очутился у кровати как раз вовремя, чтобы оказаться между дочерью и женой.
Лицо девушки наморщилось, а веки, прикрывающие глаза, сжались еще плотнее.
– Этого не было… этого не могло случиться… этому не бывать…
Склонившись над перильцем, Нэнси положила руку дочери на плечо и промолвила:
– Родная, ты меня слышишь? Биби! Все хорошо. Папа и я, мы вместе с тобой.
– Этого не могло случиться… этому не бывать… – настаивала Биби.
Она принялась мотать головой из стороны в сторону, словно сокрушаясь, отрицая, оказывая сопротивление.
Мэрфи потянулся к кнопке экстренного вызова, но заколебался.
Эмоционально-духовная связь, существующая между отцом и дочерью, всегда являлась для него загадкой. Ты, сам не ведая откуда, знаешь, когда она в безопасности, а когда ей что-то угрожает. Биби могла отправиться к Клину кататься на «горах», на больших «трясунах», раза в три выше ее ростом, поехать туда, где «злая» вода, когда существует вполне реальная угроза быть смытой на подводные скалы у волнолома, расположенного неподалеку от входа в гавань. Отправиться туда, где уже неоднократно гибли серфингисты, а ты уверен, что ничего плохого с ней не произойдет. А в другой раз, в юном возрасте, она катается с парой своих подруг на велосипедах по мощенному булыжниками «променаду», что тянется вдоль всего полуострова, или по улочкам, где почти никто не ездит, к югу от нижнего пирса Бальбоа. И между тем он звонит ей и просит вернуться домой либо заехать в «Погладь кошку», чтобы составить ему компанию. Биби чувствует нотки тревоги в его голосе и всегда слушается папу… Ничего плохого с ней так и не произошло, но Мэрфи верил: не позвони он, не измени распорядок ее дня, и все могло бы сложиться по-другому. Нет, эта связь не была ясновиденьем, но и простой интуицией назвать ее трудно.
Когда Биби вновь издала стон и начала мотать головой, Нэнси отстранила руку от плеча дочери и прикоснулась к покрытому ссадинами лицу.
– Дорогая, ты меня слышишь? Проснись ради своей мамы. Очнись и улыбнись мне и папе.
Сам не зная откуда, Мэрфи понимал, сколь бы иррационально это ни звучало, что, находясь в коме, его дочь пребывает в большей безопасности, чем если она очнется. Травмы на лице Биби, татуировка, такие же загадочные, как стигматы, вроде бы служили достаточными доводами против подобного хода мыслей, но интуиция подсказывала Мэрфи – все будет хорошо. Ему казалось, что в коме, как ни странно, заключается надежда Биби, и, пребывая в ней, она имеет шанс… На что? Победить рак? Глиоматоз головного мозга, от которого никто не излечивался? Мэрфи наблюдал, как под бледными веками быстро-быстро двигаются глазные яблоки. Он взглянул на пять мозговых волн, показывающих идеальную синхронность. Никто из врачей прежде такого не видел. Он подумал о том, какой же уникальной всегда была дочь. Теперь его отчаянное желание не казалось таким уж нерациональным.
– Этому не бывать, – повторила Биби.
Приложив ладонь ко лбу дочери, наполовину прикрытому электрошапочкой, Нэнси, кажется, вознамерилась во что бы то ни стало разбудить ее.
– Нет, – тихо, но с такой решимостью произнес Мэрфи, что испугал жену. – Нет, нет, детка. Пусть спит. Ей надо сейчас спать.
Нэнси посмотрела на мужа так, словно перед ней стоял король чудиков, шибзиков и лунатиков.
– Это не сон, Мэрфи. Это чертова кома, вызванная раком.
Указав рукой на экран с показателями мозговой активности дочери, Мэрфи промолвил: