В тот вечер, как трусливый кот, я приползла с бутылкой вина к порогу Регининой квартиры.
Она открыла дверь, схватила вино рукой, и затащила меня внутрь.
— Пьём! — радостно сказала она и помчалась за стаканами.
Когда она принесла их и открытую бутылку, я протянула ей черный пакет.
— Что это? — спросила она, разворачивая, — О, круто! — завопила она.
В пакете лежал ярко-голубой шар для боулинга. Это был мой последний рабочий трофей.
— Шестерочка! — радости не было предела. — Буду носить с собою, а то вечно говорят, что шестерочка для детей, а семерка для меня тяжеловата. Девушка должна быть хрупкой и тонкой, а не мускулистым цыпленком.
— Ага, — кивала я.
— Бери свой розовый, и пойдем в боулинг в выходные, только в другой. В этот больше не ходим.
Мой розовый шар и ее голубой до сих пор находятся в доме, мы использовали их в качестве украшения полки для телевизора в гостиной, и под их цвета выбирали остальные безделушки для интерьера. А вот в боулинге мы больше не были. Ни в одном.
Нас двоих ждал целый мир.
Из провинциального города, где мы встретились, мы уехали. Нас ждали приключения, и в итоге приключения нас дождались. Потом спустя пять лет появился Себастьян, и Регина осела на месте. Началась любовь, работа и какая-то непонятная модель семьи.
Себастьян увидел мой паспорт и понял, что мы с ней не сестры. Но много вопросов он не задавал. Регина же меня всегда представляла в качестве сестры. Люди смотрели на нас и говорили, что мы так похожи. Вот она, человеческая лесть, в полном объеме!
Я и Регина абсолютно разные. Она высокая брюнетка, с тонкой талией и грацией, с торчащими ключицами и черными глазами. Я же среднего роста, с татуировкой на спине, розовыми волосами и длинными ногами. У меня серые глаза, которые при освещении меняют цвет и выдают истинные намерения. Мы любили покупать два набора одежды и часто менялись. Примерно мы были одинакового размера, что упрощало наш гардероб. С Себастьяном пришли различия. Регина обзавелась строгими брюками и юбками. Я все так же бегала в рваных джинсах под массивные ботильоны на каблуках. Регина любила черепа, но единственный подобный принт был только на ее майке, в которой она иногда ходила по утрам. Я же черепа использовала везде, а также мишек и заек и прочие детские приколы.
Моя мама наведывалась ко мне в гости и видела различия, которые появлялись год за годом.
— Эшли, — говорила она, — однажды Регина просто вырастет из тебя. У нее хорошая работа, стиль, парень. Почему не можешь научиться у нее?
Я не могла научиться у Регины. Я была просто другим человеком. Но моя мама желала мне только добра, как казалось со стороны, и приняла мою подругу, как родную.
Регина могла вот так просто позвонить моей маме и что-то у нее спрашивать. Маму Регины я никогда не видела. И спросить про нее боялась. Я не любила неловкие ситуации, еще больше меня пугали все те же некрологи из газет. Я боялась получить ответ про смерть. Я не знаю, что можно сказать в таком случае? «Соболезную»? Как я могу соболезновать, если эта утрата не по моей шкуре?
Обычно в таких разговорах у человека, который вспомнил про умершую бабушку, собаку и прочее, становятся холодные стеклянные глаза, и возникает неловкая пауза. Что говорить – я не знаю. Я считаю, что лучше промолчать. В вопросах смерти, слова ничего не меняют.
Регина про своих родных не говорила ничего. Но раз в год она уезжала на пару месяцев.
— Ты куда? — спрашивала я.
— Погостить к семье!
Меня не приглашали, я и не напрашивалась. Про моих родных она знала все. Она постоянно играла в баскетбол с моим младшим братом, когда мы гостили в родном городе, и даже пару раз пыталась его совратить.
Его восемнадцатилетие стало переломным моментом для Регины, она постоянно говорила, что мальчик ничего такой. Я, конечно, всю жизнь мечтала о старшем брате, что бы он защищал меня в школе от придурков, и был популярным. В итоге все мое школьное время я гонялась за моим братом, который младше меня на шесть лет и спасала его от тех, кто пытался помыть ему голову в холодной воде, той самой воде, которая стекает из бачка унитаза. В средней школе он довёл меня до инфаркта, взял и выиграл несколько олимпиад по ядерной физике. Мне исполнилось двадцать пять, и мой брат категорически перестал быть гением науки и превратился в обычного студента–лоботряса. Надел рваные джинсы, отрастил чёлку, скупил запасы травки и учился на юриста. Про физику ему напоминала иногда Регина. Она постоянно трепала его чёлку, потом приподнимала рукой его подбородок и говорила:
— Аллигер, так физика или химия?
— Тяжёлое право, тётя Регина, — он вырывался из её рук, но это была не агрессия, а распаление интереса — будто его тянуло вперёд, к чему-то невидимому, но невероятно важному. Его движения напоминали порыв ветра, который нельзя удержать, но можно лишь попытаться ощутить.