Прежде чем он успевает снова заговорить, я бросаюсь к деревянному ящику — и демон отступает, подавленный настойкой. Лицо Каттера бледнеет ещё больше, он заикается:
— Умоляю, Ваша Светлость, я-я не хотел…
Но его слова тонут, когда я отталкиваю его и приказываю людям на лодке вскрыть ящик. Они подчиняются по моему приказу. Я задерживаю дыхание, когда дерево разлетается в щепки, и от него не остаётся ничего. И тут по лодке разносится череда вздохов.
— Господи Иисусе, это женщина!
— Она ещё дышит! — кричит другой в изумлении. — Живее! Фонарь!
Я сам вынимаю Кэтрин и прижимаю её безвольное тело к груди. Её кожа холодна, пульс едва ощутим. Ярость бурлит внутри, но я подавляю её и бросаю взгляд на мистера Каттера.
— Верните эту лодку на корабль. И свяжите его. «Вдова» теперь принадлежит мне.
Мужчины кивают.
— Да, Ваша Светлость.
ГЛАВА 5
Плотские утехи
ДОРИАН
Несмотря на множество нижних юбок, Кэтрин дрожит. Её кожа бледна, а дыхание прерывается — это может быть только…
Это действие лауданума.
Она остаётся в комнате с заколоченными ставнями с разожженным камином. Когда влажные, тесные, удушающие слои её платья снимают, я проклинаю каждую кружевную ленту, что сковывает её. Она оголяется, а я не могу не смотреть. Узкая талия, кожа золотистая, гладкая и мягкая под моими пальцами. Изгиб её груди касается бежевой сорочки — и зверь внутри тоже видит её. Я отвожу глаза, чтобы он не вернулся.
— Нора, — приказываю я. — Тёплой воды. Сейчас.
Пока горничная исполняет поручение, кровать скрипит: я сажусь рядом с Кэтрин, растираю её ладони, затем запястья, отчаянно пытаясь вернуть им тепло. Нора возвращается и ставит таз с тёплой водой рядом со мной. Она смотрит, как я ослабляю корсет, распуская жестокие шнурки, чтобы лёгкие могли расправиться. Затем Нора подносит к носу Кэтрин флакон с нюхательной солью.
— Это ненадолго, Ваша Светлость.
Я жду, всматриваясь. Наконец Кэтрин чуть заметно шевелится, её глаза приоткрываются. И слышится хриплый звук:
— …Дориан?
Нора облегчённо выдыхает.
— Ваша Светлость, слава небесам, Вы в порядке. Его Светлость прыгнул с корабля, чтобы спасти Вас…
Я поднимаю руку, жестом веля Норе уйти.
— Позову Вас позже.
Смущённая, она сжимает губы и приседает в реверансе.
— Да, Ваша Светлость.
Горничная тревожно оглядывает свою госпожу, но все же уходит.
— Лауданум, — объясняю я, когда Кэтрин окончательно приходит в себя. — Вас опоили.
Её губы приоткрываются, голос становится тягучим, на висках выступает испарина. Она ненадолго приподнимает голову с подушки.
— Стюард… мистер Каттер…
— Арестован. Вместе с капитаном. За измену.
— Измена, — повторяет она. — Надеюсь, петля затянется туго.
Я убираю влажные волосы с её лба. Они мягкие на ощупь — достаточно, чтобы мой член сжался.
— Глупая девочка, — шепчу я. — Неужели ты правда верила, что мир наточит свои когти только на меня?
Она слабо улыбается.
— Мы не прожили в браке и дня, а я уже ненавижу быть герцогиней.
Я не сдерживаю смешка, пока беру ткань, смачиваю её водой и промокаю пот со лба Кэтрин. Моё прикосновение лёгкое, но челюсти сжаты. Под этой маской спокойствия ярость сдерживает лишь тончайшая вуаль. Я не говорю того, что чувствую на самом деле.
Ты напугала меня до смерти. Я боялся, что потерял тебя.
— Ты потеряла бдительность, Кэтрин. Никогда больше.
Она вскидывает подбородок.
— Будь уверен, я не совершу ту же ошибку дважды.
Мои пальцы скользят по её горлу, большой палец гладит челюсть — проверяю пульс. Он слабый, но ровный. Я подношу к её губам стакан.
— Пей. Медленно.
Девушка пьёт, пока силы не оставляют её. Придерживая рукой за спину, я опускаю её на подушки.
— Ты не неуязвима, — напоминаю. — Я сделаю так, чтобы ты никогда об этом не забыла.
Кэтрин тяжело вздыхает, обессиленная.
— С каждой секундой этот факт становится всё очевиднее, муженёк.
Натягиваю одеяло выше, к её плечам, пальцы снова касаются её горла — я чувствую, как упрямо бьётся сердце.
— Ты искушала судьбу слишком много для одной ночи. Отдыхай.
Её глаза встречаются с моими, не моргая.
— Осмелюсь сказать, отдохнула я достаточно. Не хочу закрывать глаза — никогда больше.
— Упрямая женщина.
Она вздёргивает подбородок.
— Этот факт я буду носить с гордостью.
Лишь усмехаюсь её словам:
— Если ты умрёшь, не останется никого, кто оплакал бы тебя. Только я.