Нектар собирается между основанием его члена и моими губами. Хвост тянет. Он раздирает меня, погружается глубже. Член бьётся внутри меня и мысли становятся бессмысленными картинами, а сам ствол — мщением, за которым охотятся.
В наших разговорах пламя только усиливается:
— Я буду трахать тебя, пока твоё тело не узнает моё на вкус, пока твоя порочная Венера не возжаждет осквернения.
Он притягивает меня ближе. Плоть растянута до предела, пока он — всё, что я чувствую, — жар и толщина внутри меня. И тот бутон — он хочет быть уничтоженным. Стон приходит буквально из ниоткуда:
— Сделай меня проклятой… Сделай меня порочной.
Затем мои конечности тяжелеют, тяжесть ложится и на плечи, словно тысяча пальто. Чёрт. Настойка пассифлоры, которую Дориан выпил ранее… у него выработалась невосприимчивость. Каждый раз ему требуется большая доза…
А я?
Я …
ДОРИАН
Её пульс замедляется под моей рукой. Последняя дрожь — и Кэтрин обмякает. Я подхватываю её обеими руками на полпути к падению. Пока она остаётся у меня на руках, внутренний крик отчаяния яростен от её неподвижности.
Пассифлора действует.
Я держу её, мой член всё ещё погружён в неё, вернувшись к обычной толщине, напряжённый внутри тесноты. Я желаю выйти, но понимаю, что это невыносимо. Я отчаянно хочу вернуться.
Она твоя.
Возьми её.
Трахни её.
Тепло и воспоминания о её криках преследуют меня. Одним толчком влага заманивает меня внутрь. Я вхожу и содрогаюсь, яйца сжимаются. Удовольствие и тепло заливают длину моего члена — обжигающе горячие и липкие, когда я изливаюсь в неё.
Во сне Кэтрин не замечает меня, но её губы приоткрываются. Изнывая, я вынимаю член и зверь полностью отступает. Во мне всё ещё бурлит безумие, даже когда зверь затих. Оно не оставило после себя ничего, кроме желания. Я обессилено укладываюсь на простынь: она — на мне, подо мной — её кровь. Наконец, наш брак консумирован. Я провожу пальцами по своим волосам.
Пути назад уже нет…
Я переворачиваюсь, бросаю на пол одежду для лакея Уильяма и натягиваю одеяло, но сон не приходит. Часы напролёт я слежу за дверями и окнами каюты, слышу и чувствую каждый скрип, пока корабль скользит по волнам, пока утренние лучи не проникают сквозь крошечные дырочки в ставнях.
Кэтрин во сне двигается ровно так, чтобы сбросить одеяло. Обнажается сосок — кожа сияет золотом под солнечными лучами. Восхитительно порочно. Я поправляю одеяло, пока оно не примыкает к соску — напряжённому и манящему. Я отвожу взгляд к её лицу, хороня потребность, ибо в этой комнате нет ничего опаснее меня.
Смыв водой из таза следы своих прегрешений, я возвращаюсь к обычному облачению и падаю в ближайшее кресло. Иногда я читаю книги на полке рядом, иногда царапаю новые идеи и изобретения в своём блокноте. Позже, на рассвете, с ослабленным слева галстуком, меня выдёргивает из кресла стук в дверь. Это Нора с завтраком. Девушка ставит поднос на стол и уходит. Затем я возвращаюсь в кресло и остаюсь там — наблюдая, но не позволяя взгляду задерживаться на Кэтрин дольше необходимого.
Проходят дни, мы не говорим. Часы — утром и после полудня — я провожу у нее. Каждый раз, когда Кэтрин погружается в сон, я сажусь напротив, и каждое утро, когда она вот-вот встанет, я ухожу, сразу за Норой.
Но мы не говорим.
Это трусость во мне.
Кэтрин не должна впадать в истерику, ибо я растеряюсь. Куда я ухожу, Кэтрин не знает — а я не говорю. Но слуги болтают. Лишь вопрос времени, когда она узнает правду. Нора проговорится и Кэтрин не будет ни вялой, ни напряжённой из-за моего возвращения.
Снаружи Уильям, мой привратник, ждёт обычных распоряжений.
— Её Светлости нужна горячая ванна. Приготовьте поздний ужин.
Уильям склоняет голову.
— Да, ваша светлость. Мистер Джозеф Блэк, исполняющий обязанности капитана, сказал, что это последний вечер нашего плавания, но пока туман, Ваша Светлость. Мы причалим утром.
— Очень хорошо.
Я достаю плоский кошель, спрятанный во внутреннем кармане жилета, извлекаю две золотые гинеи7 и кладу их в затянутую в перчатку руку Уильяма. Молодой человек кланяется в знак благодарности, но у меня нет времени оставаться и болтать.
Важно лишь то, что у меня есть глаза и уши в каждой щели этого корабля. Я не могу доверять никому, кроме своей прислуги.
Это лишь вопрос времени, когда Нора скажет Кэтрин:
«По вечерам Его Светлость пьёт портвейн с лордом Габриэлем. Его визит в карцер гарантирует, что капитан и стюард остаются взаперти».