Оно узнаёт её прежде, чем мой разум.
Зверь овладел мной.
Моё сердце замедляется… затем бьётся быстрее.
Кэтрин.
Я открываю глаза.
Она пересела на пол: колени прижаты к подушкам между моими ногами, лунный свет подчеркивает бронзовую кожу. Её сорочка облегает кожу.
Искушающая лисица.
Её пальцы призрачно скользят по шерсти у меня на коленях, пока та не сминается.
Я не в силах остановить её.
Мои губы шепчут «Кэтрин», но я не могу попросить жену прерваться — не хочу врать о том, что мне не хочется насладиться ею. Не тогда, когда её щека касается внутренней стороны моего бедра, и не в момент, когда жар собирается внутри меня, в моём члене, который уже затвердел.
Я сжимаю губы, гадая, не во сне ли еще нахожусь.
— Я не боюсь того, кто ты, — шепчет она. — Больше нет.
Её дыхание пышет сквозь ткань и в набухшую плоть моего члена.
— Мне хочется знать, что ты чувствуешь, когда теряешь рассудок… насколько ты звериный… когда ты внутри… меня.
Она стаскивает бриджи обеими руками и из меня вырывается рык.
— Кэтрин, — быстро выдыхаю я, — ты в порядке?
Она отбрасывает одеяло и, обхватив меня рукой, обнажает мой член. Её поцелуй у основания заставляет меня стиснуть зубы. Он нежен и полон тоски по мне. Её губы скользят выше. Она не берёт меня в рот, только замирает над ним и её тепло струится по всей его длине.
Я дёргаюсь в её руках, когда кровь пульсирует в налившейся плоти.
— Тебе больно, когда ты меняешься?
У меня пересыхает во рту. Кивок.
— Хорошо, — шепчет она и мои яйца сжимаются.
Её губы касаются головки, а рот горяч, влажен. Она пробует… дразнит восхитительными кругами по кончику.
Стону её имя вслух.
— Кэтрин…
Моя рука запускается в её волосы, когда она обхватывает губами головку и посасывает. Я вспоминаю, что она герцогиня, а не куртизанка из заведения мадам Бэлл.
Язык проводит по кончику.
Божьи яйца, её рот — это рай.
Она должна прекратить, но я не хочу останавливаться. Хочется кончить внутрь неё и позволить ей вкусить меня. Рык, который вырывается на этот раз, нечеловеческий.
— Принцесса…
Кэтрин слышит и останавливается.
Отчаяние приходит, когда тепло покидает мой член и ледяной воздух начинает трепетно поглаживать его основание.
— Подожди, проклятая потаскуха… подожди…
Девушка нависает сверху — корсет распахнут до обнажённого живота, грудь тяжела, соски тверды.
Во мне не осталось борьбы.
Я хочу её.
Мои губы припадают к основанию её горла, крепко сжимаю волосы и притягиваю к себе. Она прижимается к моей коже вплотную, а женские ноги скользят ближе. Подавшись вперёд, мои губы пожирают твёрдый камешек. Я сосу, покусываю, пока она не морщится.
— Ваша Светлость…
Как она называет меня…
Это творит со мной звериные вещи.
Подлые, порочные вещи.
— Если ты хочешь, чтобы я овладел тобой, знай: ты искушаешь смерть.
И всё же, даже когда эти слова срываются с губ, мои пальцы скользят под её юбки. Я нахожу пылающий холмик — промокший насквозь от жара и желания.
— Не останавливайся, — шепчет Кэтрин.
Внутри кареты влага хлюпает, проклиная нас обоих. Палец скользит по разгоряченной коже, собирая женский нектар, когда я ввожу палец в неё и вывожу. Она падает на меня, её ягодицы трутся о мой член, пока я не чувствую только её запах. Я задыхаюсь, когда рёбра трещат.
— Упрямая шлюха.
Часть меня хочет немедля завладеть ею. Борюсь, чтобы сдержать желание укусить её плоть.
Я раздвигаю Кэтрин обеими руками, все пальцы непроизвольно погружаются в неё.
Она кончает.
Проводит ногтями поперёк моей спины, оставляя кровь, которая быстро исчезает. Ещё одна кость трескается под кожей моего плеча, и я морщусь от боли.
Но Кэтрин шепчет:
— Хороший мальчик.
Я уничтожен.
— Язычница, мать твою.
Она садиться меня своей храброй киской и проглатывает мой член одним жадным движением. Девушка растягивается вокруг меня и, вонзив ногти мне в грудь, толкается вниз, наполняя себя одним толчком.
Она так туго сжимается, что я шиплю:
— Господи.
— Ваша Светлость, я хочу Вас внутри себя… наполните меня…
И вот так просто я ломаюсь.
Она скачет на мне.
Не останавливаясь.
Мой член вонзается в неё, утолщаясь, перекраивая её изнутри. Она стонет мне в рот, когда ритм углубляется. Стенки лона трепещут и сжимаются.
— Хороший мальчик.
Ещё одна кость трескается и скамья стонет под моим растущим весом.