Уильямс наклоняет голову.
— Это… нить?
— Нет, — отвечаю я, уже отмеряя длину на бедре. — Это выживание.
Габриэль скрещивает руки, внимательно наблюдая.
— Это похоже на то, чем моя сестра затягивает корсет.
— Этим можно повесить человека. — протягиваю петлю к нему. — Попробуйте.
Габриэль колеблется, затем тянет — раз, другой. Шнур не растягивается и не гнётся. Затем я достаю из-за пазухи тонкий нож и бью им по шнуру.
Лезвие соскальзывает с металлическим шипением.
— Плетёный шёлк, закалённый смолой. Сердечник из конского волоса. Он выдержит Ваш вес, Ваш мешок или безумца, бьющегося в кровавой ярости.
Я завязываю один конец за латунное кольцо, пришитое к моему бедру.
— Вы будете в парах. Не разделяетесь, оставайтесь на привязи.
Дворецкий выступает вперёд, принимая свою связку, а камердинер начинает продевать свою. Исаак берёт свою медленной рукой и смотрит на деревья.
— Уже прошло несколько часов, они могли пасть жертвой ледяной ночи.
Я бросаю связку Уильямсу, который неловко ловит её и едва не роняет.
— Мы не можем думать как обречённые люди. Эта верёвка не порвётся, — продолжаю я. — Она не сгорит. И если что-то стащит вас с тропы, оно стащит и вашего напарника.
— Это не утешает, — бормочет Эверли.
— Нет, — соглашаюсь. — Но это необходимо.
Из второго мешочка я достаю кое-что ещё: пять клинков с лезвиями, сверкающими в свете костра.
Потому что они не из стали. Вернее, не полностью.
Каждый клинок окаймлён алмазом. Тонкий, но резкий край, заточенный для единственной цели.
Я поднимаю один.
— Это единственное, что разрежет эту верёвку.
Габриэль прищуривается.
— Не может быть.
Эти люди доверяют мне, но, к сожалению, просто многого не понимают. Я должен показать им. Я натягиваю отрезок шнура между двумя спицами кареты. Затем быстрым движением режу. Шнур рассекается с шёпотом, два конца сворачиваются.
Мужчины вздрагивают.
— Господи, — шепчет Уильямс. — Этим можно содрать с человека кожу.
Я убираю клинки в ножны и раскладываю их на открытой ткани между нами.
— Их только пять? — замечает Уильямс. Они все переглядываются.
— И нас шестеро, — заканчивает мистер Эверли.
Тишина.
Габриэль говорит то, о чём все думают.
— Кто-то остаётся без ножа.
Я киваю.
— Я.
Исаак хмурится.
— Но если что-то заберёт вас…
— Вы все знаете, что для того, чтобы удержать меня, потребуется больше, чем шёлк.
Они не спорят.
Я — обуза.
Риск.
Нечто может стать кем-то другим и прикончить их всех — но я отгоняю эти мысли.
— Если верёвка натянется, вы должны ее разрезать. Если ваш напарник больше не ваш напарник, вы должны разрезать. — я закрепляю верёвку на себе. — Если вы все исчезнете, я последую за верёвкой и вернусь к каретам.
При представлении их гибели мужчины заметно бледнеют. Одному за другим я вручаю оружие, мужчины берут его. Исаак, кучер, Питер, лакей, мистер Эверли, дворецкий, Уильямс, мой камердинер. И наконец, Габриэль — я никогда не забуду его роль: глава сыскной полиции Боу-стрит.
Как только лес останется позади и наш союз закончится, он будет охотиться на меня.
— Если мы потеряем верёвку, — говорю я, — мы потеряем друг друга. Клинки прочны. Они никак не сломаются. Используйте их, если придётся.
Руки смыкаются вокруг клинков, каждый вглядывается в тёмные деревья впереди. Ветер завывает, свирепея с приближением бури.
Габриэль говорит, не поворачиваясь:
— А если мы потеряем друг друга?
Я лишь пожимаю плечами:
— Не допустите этого.
КЭТРИН
Холодно. Я просыпаюсь и обнаруживаю, что стою на траве босиком. Сбитая с толку, мокрая, я дрожу и обхватываю себя руками за плечи. Осознание приходит быстро.
Как…
Я не помню, как шла.
Я оглядываюсь, мои зубы стучат, а кожа покрыта мурашками.
Так ужасающе холодно.
Но нет ни ветра. Ни звука.
Лес вокруг меня тяжёл от тишины.
В кромешной тьме раздаётся вздох — немой …
ГЛАВА 10
Подлость
ДОРИАН
Мы спускаемся в низину без единого слова. Деревья здесь растут тесно, воздух сырой и тяжёлый. Габриэль шагает слева с пистолетом наготове.
Он не доверяет мне.
Я — тоже.
— Куда мы вообще идём? — бормочет он. — По мху следы не прочитаешь.
— Я иду не по следам, — говорю тише. — Иду по тому, как ветер движется сквозь деревья.