Её голос понижается.
— Ты уверен, что это то, чего они хотят?
— Нет. — Я смотрю на неё. — Но у этих убийств должна быть причина.
— Я поговорю с Норой и прислугой, — говорит Кэтрин. — Мы усилим гостевые коридоры, ужесточим контроль. Я позабочусь о женщинах.
Она наклоняется ближе, так, что её сладкие духи касаются моего носа.
Чем бы она ни мылась, это божественно.
— А я позабочусь о мужчинах, — бормочу я.
Наши взгляды встречаются. Не думая, я убираю прядь волос с её щеки.
— Поспи, если сможешь.
Между нами проходит мгновение жаркого молчания. Возможно, я чувствую это.
Возможно, моё сердце пропускает удар.
— Я попробую, — лжёт она шёпотом.
Ни один из нас не двигается, чтобы уйти.
Я сижу там, глядя на неё. Не в силах отвести взгляд. Мой член знает, чего хочет.
Поцелуй её.
Мой мозг говорит мне, что я её гублю.
Она умрёт, если ты позволишь этому продолжаться.
Мгновение тянется, как нить, натянутая слишком сильно, — пока наконец Кэтрин не отводит взгляд.
Она несчастна, это я знаю.
Я дурак, но это лучше, чем её смерть.
Она набрасывает овечью шкуру на кресло и возвращается в нашу общую комнату.
— Спокойной ночи, Ваша Светлость.
Верный своему слову, я не сплю.
КЭТРИН
Тишина хуже криков.
Эшвуд спит — тревожно, неравномерно. Я слышу это в стенах. В стонущих балках и в ветре, который завывает в дымоходе.
Мои покои неподвижны, огонь низок, запах пчелиного воска и розовой воды всё ещё ароматен от ванны, которую Нора заставила меня принять. Она расшнуровывает ленты на спине моей ночной рубашки, шепча заговоры, в которые сама не верит.
— Не беспокойтесь, Ваша Светлость. У двери дежурит гонец.
Я переодеваюсь в ночную рубашку и, когда она уходит, я запираю за ней дверь. Мне следовало бы спать. Вместо этого я шагаю из угла в угол. Снаружи двор пуст, фонари горят в стеклянных клетках. Я лежу там, пока часы в коридоре не бьют два.
Ворочаюсь в постели. Беспокойно.
Я не могу уснуть.
Мягкий скрип прерывает второй удар и дверь в коридор между нашими комнатами открывается. Когда я поднимаю взгляд, Дориан стоит в дальнем конце. Без рубашки, босиком, он держит в одной руке кубок с вином, волосы слегка взлохмачены.
Наши взгляды встречаются.
— Идите сюда, герцогиня, — предлагает он. — Хотя бы на эту ночь давайте бродить в одиночестве, но вместе.
Кивнув, я легко поднимаюсь с постели и пересекаю комнату босиком — моя ночная рубашка шепчет по коврам, холодный камень целует подошвы ног. Тишина между нами ощутима, когда я следую за ним. Войдя, Дориан ставит свой кубок на подставку.
— Ты не спишь, — говорю я.
Он качает головой.
— Как я могу, когда в моём доме убийца?
Я пересекаю холл к нему.
Медленно.
Свет свечей освещает его мускулистую кожу. Я не могу не смотреть на эту непристойность.
Почему он должен быть таким красивым?
Когда я останавливаюсь перед ним, он смотрит вниз, эти глаза всё ещё наблюдают. Затем они скользят по моим обнажённым рукам… по вырезу ночной рубашки… по распущенным волосам. Он поднимает руку и проводит по изгибу моей шеи. Кожа покрывается жаром.
— Они успокоились? — хрипло спрашивает он, голос теперь охрип.
Мой пульс бешено бьётся под кожей, когда я отвечаю.
— Гости? Некоторые. Не все. Были слёзы. Были обвинения. Одна графиня обвинила свою горничную в колдовстве.
Его губы дёргаются.
— Похоже на правду.
— А мужчины? — предлагаю я.
Он пожимает плечами, его пальцы скользят вниз.
— Они пьяны и напуганы. Но они подчиняются приказам. Они стремятся похоронить свой страх в девах, к которым больше не могут прикасаться…
ДОРИАН
Она дрожит и её дыхание трепещет у моей ключицы, пальцы впиваются в собственное запястье.
Я притягиваю её к себе, просто чтобы обнять.
Чтобы иметь её рядом.
Боги, я хочу её.
Кэтрин опускает голову мне на грудь и впервые за целую вечность воцаряется что-то вроде покоя.
— Все смотрят на нас, — шепчет она.
— Я знаю.
— Что, если мы их подведём?
— Тогда мы подведём.
Она замирает в моих объятиях.
— А если я сломаюсь первой? — спрашивает она.
— Тогда я сломаюсь вместе с тобой.
Она поднимает голову и её глаза ищут мои.
Я не спрашиваю себя об этом чувстве.
Я наклоняюсь и целую её.
Её руки скользят мне на плечи. Мои — на её талию. Мы стоим в полутьме, целуясь, словно грешники, а не муж и жена.