Я киваю, дрожа от странного восторга.
Жар поднимается внутри моего лона. Оно набухает, словно от самого пламени Аида.
Он прав.
Скоро он будет моим мужем.
Даже если я сделаю это сейчас, я останусь чистой.
— Хорошо, сэр Персиваль, — наконец отвечаю я. — Вы получите меня, но только на одну ночь. Затем мы поженимся.
— Элиза, — бормочет он. — Сам Бог не смог бы нас разлучить.
Обеими руками он кладёт мне на плечи, убирает пальцы и толкает меня вниз на колени. Одним рывком его бриджи падают и из них высовывается нечто твёрдое.
Я никогда не видела мужской жезл. И я смотрю на него, как он набухает передо мной — твёрдый, опутанный злыми венами.
— Сэр Персиваль, я никогда не делала такого. С чего начинают?
Он обхватывает рукой длину и лунный свет сияет на головке, блестящей влагой.
— Пробуй это, как если бы пробовала амброзию. Ибо я даю тебе, мой сладкий цветок, амброзию
31. Вкушай, лижи, соси, пока не почувствуешь вкус.
И как раз когда я позволяю своим губам скользнуть по нему и двигаться в такт его набуханию, раздаётся звук.
Какой-то шорох.
Волосы на шее встают дыбом и я замираю.
Из-за гробницы что-то движется с ужасающей неторопливостью. Слышен долгий тягучий вдох.
Сбитая с толку, я замираю рядом с ним.
— Элиза, — шепчет Персиваль, — не останавливайся, мой член жаждет твоего рта.
Фигура — выше любого мужчины — скользит между могильных плит, как дым.
— Что?!
Я дёргаюсь назад, отпуская его и падаю на свой зад.
Удлинённые конечности.
Бледная кожа, блестящая как воск.
Я задыхаюсь, но не могу говорить. Ибо огромная тварь двигается, и сэр Персиваль видит, но не двигается, чтобы прикрыть меня.
Он лишь пытается спасти себя.
Он поворачивается и бежит.
Тварь бросается и земля дрожит, когда она медленно движется за ним. Костлявая когтистая рука хватает его за горло, поднимая. Его сапоги бешено бьют по воздуху, полированная кожа царапает камень.
— Помогите! — кричит он. — Ради Бога — помогите мне!
Но небеса не вняли. И тварь распорола ему живот, как фрукт.
Он задыхается, когда кровь хлещет из его губ.
— Я сэр Персиваль Лэнгфорд. Рыцарь королевства… негодяй высшей пробы…
Мой крик разрывает ночь, когда его внутренности с мокрым шлепком падают в грязь.
Гигантская тварь пирует.
Сэр Персиваль Лэнгфорд — рыцарь королевства, герой войны, разрушитель дев — умирает в позоре, с членом, вырванным из бриджей, и сердцем, лежащим в трёх футах от тела.
Я не думаю — просто поворачиваюсь и бегу.
Вниз по склону церковного двора, мимо ржавых ворот и на главную площадь. Мои туфли шлёпают по брусчатке.
Я спотыкаюсь по грязным улицам, сердце колотится в ушах как барабан. Я не знаю, куда иду. Я бегу, пока мышцы ног не начинают ныть, в то время как вдалеке раздаются крики.
Так много криков.
Впереди свет лампы льётся из открытых окон кузницы, её красная вывеска скрипит и раскачивается на ветру.
Я не знаю, безопасно ли там, но это место, где есть люди, или, по крайней мере, то, что от них осталось. Задыхаясь, с дрожащими ногами, я врываюсь внутрь, где четверо мужчин сидят, работая до ночи, казалось бы, не замечая кошмара, разворачивающегося снаружи.
Затем я вижу его — высокого, широкоплечего, он бьёт гигантским молотом по раскалённому железу.
Калеб.
Сын кузнеца работает в эту смену.
Великаны.
Они идут.
Я должна предупредить его.
Я подбегаю и хватаю его за руку.
Вздрогнув, он поднимает взгляд.
— Элиза? Это ты?
— Беги, — умоляю я. — Монстры. Они идут.
КАЛЕБ
— Монстры, — говорит она. — Великаны. Ты должен бежать.
Холод щиплет щёки. Я не привык к таким ночам. Чёрт возьми, я ни к чему такому не привык.
Элиза вцепилась мне в руку, испуганная, говорит бессвязно.
Её глаза широки, дики.
— Мисс Элиза, что вы делаете так поздно? У вашего отца будет удар.
— Калеб! Это не игра! Ты должен бежать. Великаны идут! Великаны из ада!
Я с трудом сглатываю, горло пересохло.
— Великаны? Какие великаны? Элиза, Вы в своём уме?
Сначала я лишь замечаю — высокие, худые фигуры, скользящие мимо окон в глубокой ночи, их удлинённые конечности неестественно изгибаются так, как не должно быть.