— Деньги?
— Да. Я заплачу ментам, и они закроют глаза на смерть шлюхи.
Она мотнула головой, пытаясь сбросить страх, который он насильно навязывал ей своей болтовней. Он хочет запугать ее, заставить пресмыкаться. Это он любит. Любит, чтобы перед ним ползали на коленях и заглядывали в его карающие одним только взглядом глаза. Она не доставит ему такого удовольствия!
— Ты был другим. Добрым и чувствительным…
— Ты не знаешь, о чем говоришь, — крикнул он. —Тогда я был идиотом, со мной такое иногда случается. Бывает, позволяю себе жалость к таким тварям, как ты, но это временно. Сейчас я опять тот, кем являюсь на самом деле.
— Ты уж определись, кто ты, и веди себя соответственно.
— Эскортницы мне еще советов не давали, — продолжал унижения мужчина. — Встань!
Он рванул ее на себя и поставил на ноги. Привлекательная сучка! Следит за собой: кожа загорелая, гладкая, мягкая, волосы шелковые. Все направлено на искушение и соблазнение, чтобы в итоге получить бабки. Продажная дрянь!
— Ч-что ты делаешь? — Ее голос дрожал все сильнее, ее уже бил тремор.
Без лишних слов мужчина разорвал ее нижнее белье, оставляя на ней крохотные кружевные трусики. Работа такая. Всегда быть при параде, особенно ночью.
— Хочу, чтобы ты пришла в себя и поняла, что ты всего лишь вещь, за которую я заплатил деньги. Захочу — выкину тебя на улицу в одних трусах, захочу — закрою в подвале на неделю. — Он приподнял ее лицо за подбородок. — Я оплатил каждую свою прихоть наличкой. До последней копейки. И не ты будешь сбегать от меня, а я тебя выпну из этого дома, когда я решу. Уяснила?
За что он так жесток с ней? За то, что был добр ранее? Так она не виновата, что иногда он нормальный человек, а иногда его перекашивает не по-детски в сторону садизма!
— Я поняла, — прошептала она, пытаясь отстраниться от ползающего по коже холода.
— А теперь иди остынь, — сказал он и вытолкнул ее на балкон.
Дверь закрылась, и на нее накинулся уже довольно колкий предзимний ветер. Чокнутый, псих, душевнобольной! На глаза навернулись слезы, которые стали ее лучшими друзьями с этим мужчиной, хотя было и много приятных моментов с ним. Но с ним, как в русской рулетке: кто знает, пуля в голову или повезет?
Алекс запустил ее продрогшую внутрь и толкнул на мокрую кровать. В его руках показался ремень.
— Не надо, — заплакала Вика, пытаясь отползти от него. — Не надо, Ал… Роберт!
— Ты все-таки непроходима тупа. Я уже сказал тебе, что только я решаю, надо или нет. Ты никто. И твои просьбы — ничто.
Он захватил ее шею ремнем и притянул к себе. В ее глазах плескался первобытный страх. Он стал затягивать ремень сильнее, и Вика начала хватать воздух ртом.
— Ты всего лишь шлюха, которой дали шанс, — заговорил мужчина, — и ты решила, что можешь пропадать где-то днями, а потом являться бухой ко мне и еще вести себя подобным образом?
— Нет, прости, — прохрипела она, пытаясь дотянуться до него руками, чтобы он ослабил хватку.
— Открой рот, дрянь.
Вика подчинилась. Он плюнул ей в рот и расслабил ремень. Она закашлялась, хватаясь за шею. Господи, он чуть не задушил ее! Вика ползала по кровати, не в себе от страха. Переживет ли она эту ночь? От похмелья и следа не осталось.
— Думаю, теперь ты все поймешь, сука блудливая. У кого там хер больше, чем у меня?
Она сидела к нему спиной, поэтому не видела, как он замахнулся. Удар ремнем пришелся на ягодицы, и Вика закричала. Боль расползлась огнем по коже.
— Кто тут лох?
Еще один удар коснулся спины.
— С кем ты трахалась? С Валерой?
Он замахнулся для нового удара, но Вика успела отползти. Она плакала без остановки, ее трясло так, что аж зубы стучали.
— Не надо! — заорала она, не чувствуя тела из-за боли. — Я соврала! Я ни с кем не была! Клянусь!
Алекс приблизился к ней и взял ее за шею.
— Какая ты сейчас жалкая. А какой крутой была еще пару часов назад. Приятное зрелище. Кстати, — он сделал паузу, — я навел справки о тебе. Ты ездила к матери в онкоцентр.
Вика перестала дергаться в его руках. Он узнал о маме?
— Мамочка умирает, — ехидно сказал Алекс, смотря ей в глаза. — Радуйся. Минус обуза в жизни. Моя бы сдохла, я бы так радовался, пир бы закатил.
— Не трогай мою маму…
— Да кому она нужна? Скажи, а маман-то знает, что ты шлюшка конченая? Она будет умирать, не зная, сколько ху*в прошло через тебя?
По щекам Вики текли горькие слезы. Тело горело болью, душу разрывало от его оскорблений и слов о матери.