И в то же мгновение я понял, что моей собственной свободной жизни осталось от силы минут пять. Мой новый хозяин уже родился и вот-вот будет готов перебраться ко мне на спину.
Если бы было возможно разорвать путы усилием человеческой воли, я бы это сделал. Старик не обращал на мои потуги никакого внимания. Я даже думаю, что он вообще ничего не замечал. При делении контроль над носителем наверняка ослабевает, и, видимо, паразиты просто парализуют своих рабов. Старик, во всяком случае, сидел совершенно неподвижно.
К тому времени, когда я, обессилев и потеряв всякую надежду вырваться, сдался, по телу самого паразита уже бежала тонкая серебристая линия — верный признак того, что процесс деления вот-вот закончится. Именно это, пожалуй, и заставило меня подумать о другом выходе, если то, что происходило у меня в голове, можно охарактеризовать словом «думать».
Мои руки были связаны за спиной, ноги тоже связаны у лодыжек, и, кроме того, Старик притянул меня за пояс к сидению ремнем безопасности. Но ноги, хотя и связанные вместе, не были привязаны к креслу. Я сполз по сиденью и изо всех сил ударил ногами по приборной панели, включив сразу все стартовые ускорители.
Перегрузка получилась дай Бог. Я не знаю, сколько в машине оставалось ускорителей и поэтому не могу сказать, сколько вышло, «g», но, в общем, немало. Нас обоих швырнуло назад. Отца гораздо сильнее, поскольку я был пристегнут. Его бросило на спинку сиденья, и потерявший панцирь, беззащитный паразит оказался словно между молотом и наковальней.
Короче, он буквально брызнул во все стороны.
Отца выгнуло в этом жутком спазме, который я видел уже три раза. С искаженным лицом, со скрюченными пальцами он буквально воткнулся в руль.
Машина резко пошла вниз.
Я бессильно следил за тем, как она падает.
Альтиметр деловито щелкал. Когда я нашел взглядом прибор, он показывал уже одиннадцать тысяч футов. Затем стало девять… семь… шесть, и мы вышли на последнюю милю.
На высоте полторы тысячи футов включилась радарная блокировка, и один за другим выстрелили тормозные ускорители. Каждый раз меня чуть не разрезало ремнем пополам, однако появилась надежда, что машина не разобьется. Рассчитывать на это было глупо, поскольку отец по-прежнему лежал на руле.
Но когда мы врезались в землю, я все еще надеялся.
Я начал приходить в себя, когда почувствовал какое-то мягкое покачивание. Ощущение раздражало, и в голове крутилась только одна мысль «Когда же это кончится?» Каждое, даже самое легкое движение вызывало нестерпимую боль во всем теле. Я с трудом разлепил один глаз — второй вообще не открывался — и тупо огляделся, пытаясь сообразить, что же вызывает это раздражающее покачивание.
Надо мной был пол машины, но я довольно долго его разглядывал, прежде чем понял, что это такое. К тому времени я начал вспоминать, где нахожусь и что произошло. Вспомнился стремительный полет вниз, удар, и до меня дошло, что мы упали не на землю, а, видимо, в воду. Может быть, в Мексиканский залив? Я не знал наверняка, да и не до того было.
Мысль об отце отозвалась вспышкой боли и отчаянья.
Надо мной болтались два обрывка ремня безопасности. Руки и ноги по-прежнему были связаны, но одну руку я вроде бы умудрился сломать. Второй глаз не открывался, дышал я с трудом. Отца у приборной панели не оказалось, и это меня почему-то удивило. Превозмогая боль, я повернул голову, чтобы взглянуть на другую часть машины здоровым глазом. Отец, весь в крови, лежал совсем рядом; от моей головы до его было всего фута три. Я уже не надеялся, что он жив, но, наверное, целых полчаса потратил, чтобы проползти эти три фута.
Я почти касался щекой его щеки. Никаких признаков жизни, и судя по тому, как он лежал — изломанный, словно кукла — на чудо рассчитывать не приходилось.
— Папа, — хрипло позвал, а затем закричал я. — Папа!
Веки его дрогнули, но глаза остались закрытыми.
— Привет, сынок. Спасибо… Я тебе очень благодарен… — прошептал он и умолк.
— Папа! Очнись! Ты жив?
Он снова заговорил, но каждое слово давалось ему с болезненным усилием:
— Твоя мать… просила передать тебе… она очень тобой гордилась…
Отец затих, и его дыхание вдруг стало сухим и хриплым — зловещий предсмертный хрип.
— Папа, — закричал я сквозь слезы, — не умирай! Я не смогу без тебя!
Он открыл глаза.