Здесь Найт снова впал в бессвязный бред, который, как и во всей рукописи, преимущественно выражался в бесконечном перечислении оттенков цвета, разновидностей форм и размеров.
Я отложил рукопись и присел у костра, лихорадочно обдумывая, какой же смысл скрывается за содержанием этого отрывка. Был ли он случайным порождением больного воображения, также, как и весь текст в целом? Или представлял собой плод временного озарения, во время которого Найт успел изложить важный факт, затуманенный пеленой его воображения. А, может быть, Найт вовсе и не был таким сумасшедшим, каким казался, и вся эта рукописная галиматья была не более чем искуссным камуфляжем, за которым скрывалось тайное послание, предназначенное для того, в чьих руках волею судьбы окажется рукопись?
Но если в отрывке действительно содержалось замаскированное послание, тут же возникал вопрос: как Найту удалось об этом узнать? Были ли в городе какие-то записи, из которых он почерпнул сведения, проливающие свет на историю планеты? Или он говорил с кем-то, кто объяснил ему, для чего планета превращена в гигантский сад? А, может быть, правду удалось раскопать Роско? Ведь Роско, помимо всего прочего, был еще и роботом-телепатом. Но честно говоря, вряд ли кто-нибудь сейчас разглядел в нем феноменальные способности. Роско пристроился рядом со мной и по-прежнему вычерчивал пальцем на расчищенном пятачке земли какие-то символы, бормоча себе под нос.
На следующее утро мы возобновили поход.
Шли быстро. Мы пересекли поле, где я дрался с кентавром, и двинулись дальше, не делая привалов, к ущелью, в котором мы нашли Старину Пэйнта.
Я часто воображал, что покинувшие нас попутчики все еще с нами. Нас сопровождали их тени. Вот она — кавалькада призраков: Сара верхом на Старине Пэйнте; Тэкк, закутанный в коричневую сутану, ковыляет, поддерживая под руку спотыкающегося и трясущегося Джорджа Смита; Свистун, наш вечный дозорный, рыщущий далеко впереди. Иногда я что-то кричу ему, позабыв, что он ушел слишком далеко и не сможет меня услышать. Иногда, поддаваясь игре воображения, я действительно начинал верить, что они с нами, и лишь очнувшись, обнаруживал, что рядом никого нет, кроме безумного робота.
Кукла Тэкка уже больше не прилипала к руке. Так что при желании я мог бы от нее легко отделаться, но все же нес ее с собой. Я не знал, зачем это делаю, — просто так было нужно. Вечерами я подолгу рассматривал ее, иногда с отвращением, иногда подпадая под ее очарование, но с каждым днем моя антипатия к ней все более ослабевала, а притягательная сила ее обаяния брала верх. И я продолжал проводить вечера, глядя в лицо куклы с надеждой, что в один прекрасный день смогу постичь мудрость, заключенную в ней.
Временами я вновь обращался к рукописи. Текст был все таким же бессвязным, и только в самом конце встретилась фраза:
«…Деревья — это вершины. Деревья достигают высот. Вечно неудовлетворенные, всегда ненасытные. Все, что я пишу о деревьях и пойманном знании, — истинно. Их вершины туманны. Голубой туман…»
ВСЕ, ЧТО Я ПИШУ О ДЕРЕВЬЯХ И ПОЙМАННОМ ЗНАНИИ, — ИСТИННО…
Больше я в рукописи ничего не нашел.
А вскоре мы увидели на горизонте город, уходящий в небеса белоснежными башнями домов.
Я вдруг почувствовал, как Роско схватил меня за плечо. Я повернулся в ту сторону, куда он указывал рукой. С севера, со стороны гор, на нас двигались чудовища, легион Отвратительных тварей. Их ни с кем нельзя было спутать: это могли быть только те существа, чьи скелеты и кости перегораживали проклятое ущелье, где был найден Старина Пэйнт. Теперь они предстали во плоти — массивные животные, быстро передвигавшиеся на задних лапах, с вытянутыми назад хвостами, помогавшими им сохранять равновесие на бегу. У них были могучие тела, гигантские головы. Передние лапы с острыми сверкающими на солнце когтями они держали на весу. Они разевали пасти, и даже на большом расстоянии был хорошо виден хищный оскал.