Мы ни разу не включили стерео и ничего не читали. Никого не видели и ни с кем не говорили. Только на второй день сходили пешком до поселка, потому что мне хотелось показаться на людях с Мэри. На обратном пути мы проходили мимо хибары местного отшельника Старого Джона по прозвищу Горный Козел, который присматривал за моим домом, и, увидев его, я помахал рукой.
Он помахал в ответ. Одет Джон был как обычно: старая армейская куртка, вязаная шапка, шорты и сандалии. Я хотел предупредить его насчет режима «Голая спина», но передумал и вместо этого крикнул:
— Пришли ко мне Пирата!
— Кто такой Пират, дорогой? — спросила Мэри.
— Увидишь.
Едва мы вернулись домой, появился Пират, здоровый хулиганистый кот: дверца, что я для него сделал, открывалась на его «мяу». Он вошел, высказал все, что думает о хозяевах, которые исчезают слишком надолго, затем простил и ткнулся мордой мне в ноги. Я потрепал его по спине, и Пират отправился изучать Мэри. Он долго ее разглядывал, не скрывая своей подозрительности. Затем вдруг прыгнул на руки и, заурчав, уткнулся в подбородок.
— Ну, слава Богу, — произнес я с облегчением. — А то я уж думал, что он не разрешит тебя оставить.
Мэри посмотрела на меня и улыбнулась.
С тех пор Пират почти все время оставался с нами; Мэри он уделял даже больше внимания, чем мне.
Спорили мы часто. Если я из-за чего-то заводился, Мэри обычно поддавалась, но в конце концов выходило, что не прав я. Несколько раз я пытался разговорить ее, заставить рассказать о себе — нужно же мне знать о своей жене хоть что-то, — и на один из моих вопросов о прошлом она задумчиво ответила:
— Иногда мне кажется, что у меня и вовсе не было детства. Может, оно мне просто приснилось?
Я спросил напрямик, как ее зовут.
— Мэри, — ответила она спокойно.
— Это твое настоящее имя? — Я уже давно сказал ей свое, но она по-прежнему звала меня Сэмом.
— Конечно, настоящее. С тех пор, как ты назвал меня этим именем, я — Мэри.
— Ладно, ты моя дорогая и любимая Мэри. А как тебя звали раньше?
В глазах у нее промелькнула какая-то затаенная боль, но она ответила:
— Одно время я носила имя Аллукьера.
— Аллукьера, — повторил я, наслаждаясь необычным звучанием. — Аллукьера Какое странное и красивое имя. В нем есть что-то величественное. Моя дорогая Аллукьера.
— Теперь меня зовут Мэри. — Как отрубила.
Я понимал, что где-то, когда-то с ней случилось какое-то ужасное событие, и память о нем до сих пор отзывается болью. Но видимо, мне просто не суждено было о нем узнать. Что ж, нет, значит, нет.
Я продолжал называть ее Мэри, но имя, которое она носила в прошлом, не давало мне покоя. Аллукьера… Аллукьера… Меня не оставляло впечатление, что где-то я его слышал.
И неожиданно я вспомнил. Настойчивая мысль все-таки раскопала информацию на дальних полках памяти, заваленных всяким бесполезным хламом, от которого невозможно избавиться. Была в свое время то ли секта, то ли колония… Они пользовались искусственным языком и даже имена детям давали новые, придуманные.
Точно. Уитманиты. Анархистско-пацифистский культ. Их вышибли из Канады, и они не смогли закрепиться даже в Литл-Америке. (Антарктида). Когда-то мне попала в руки книга, написанная их пророком, «Энтропия радости», где было полно псевдоматематических формул, указывающих путь к достижению счастья.
В мире все «за счастье», так же как все «против греха», но сектанты пострадали из-за принятых у них обрядов. Свои сексуальные проблемы они решали очень древним и не совсем обычным по современным понятиям способом, что создавало взрывоопасные ситуации, с какой бы культурой ни соприкасались уитманиты. Даже в Литл-Америке было неспокойно, и, если я правильно помню, остатки культистов эмигрировали на Венеру. Но в таком случае никого из них уже нет в живых.
Короче, думать об этом — только забивать голову. Если Мэри была уитманиткой или выросла в их среде, это ее дело. И уж конечно, я не допущу, чтобы какая-то там культистская философия нарушала согласие в семье.
Вечером этого дня в хижине не оказалось Пирата, который всегда, когда начинало темнеть, приходил к нам.
— Вдруг его сцапает лиса? Если ты не возражаешь, я выгляну и позову его. — Мэри направилась к двери.
— Накинь что-нибудь, — крикнул я. — Там холодно!
Мэри вернулась в спальню, надела пеньюар и вышла за дверь. Я подбросил дров в камин и отправился на кухню. Раздумывая над меню, я услышал голос Мэри: «Вот негодник! Ну что же ты? Я же из-за тебя беспокоюсь». Таким тоном отчитывают только маленьких детей и кошек.