— Хорошо. Миссис Нивенс, может быть, вы подождете в моем кабинете? Я позову вас позже.
Возможно, во мне еще бродил дух противоречия: после спора со Стариком я здорово завелся.
— Давайте все-таки узнаем, хочет ли она уходить, — сказал я.
Стилтон удивленно вскинул брови.
— Вы просто не понимаете, о чем говорите. Эти записи могут нарушить эмоциональное равновесие вашей жены, нанести вред психике.
— Подобная терапия вызывает у меня серьезные сомнения, молодой человек, — добавил ассистент Хазелхерст.
— А вас, черт побери, никто не спрашивает! — взорвался я. — И нет у вас никакого права разрешать ей или не разрешать. Записи надерганы из мозга моей жены и принадлежат ей. Мне надоело смотреть, как вы разыгрываете из себя олимпийцев. Я ненавижу эти замашки у паразитов и точно так же ненавижу их у людей. Так что потрудитесь узнать мнение Мэри.
— Миссис Нивенс, вы хотите увидеть записи? — спросил Стилтон.
— Да, доктор, — ответила Мэри. — Очень.
Он явно удивился.
— Э-э-э… как скажете. Вы будете смотреть их одна?
— Вместе с мужем. Вы и доктор Хазелхерст можете остаться, если хотите.
Они, разумеется, остались. В операционную принесли стопку кассет, каждая с наклейкой, где значились дата записи.
Первые кассеты относились к раннему детству.
Мэри превратилась в маленькую девочку. Нет, черты лица остались прежними, взрослыми, но я понял, что вижу жену именно такой, какой она выглядела в детстве. Мне сразу подумалось, как хорошо будет, если у нас тоже родится девочка.
Затем выражение ее лица менялось — начинали говорить другие люди, чьи слова сохранились в ее памяти. Мы словно смотрели на невероятно талантливого актера, играющего подряд сразу несколько ролей.
Мэри воспринимала записи достаточно спокойно, только незаметно для других сунула мне свою руку. Когда мы добрались до тех жутких кассет, где ее родители превратились в рабов титанцев, она сжала пальцы, но больше никак себя на выдала.
Я отложил в сторону кассеты с надписью „Период анабиотического сна“, и мы перешли к следующей группе — от пробуждения Мэри до спасения на болотах.
Сразу стало ясно, что паразит оседлал ее, едва Мэри пришла в себя после анабиоза. Мертвое выражение лица — это титанец, которому незачем притворяться. Последние передачи из красной зоны были полны таких кадров. А скудость воспоминаний за этот период лишь подтверждала, что Мэри находилась во власти паразита.
Затем совершенно неожиданно паразит исчез, и она вновь стала маленькой девочкой, больной и испуганной. Сохранившиеся в памяти мысли путались и расплывались, но потом возник новый голос, громкий и чистый:
— Чтоб я сдох, Пит! Здесь маленькая девчонка!
Дальше на пленке шли воспоминания о Кайзервиле, ее выздоровление и много других голосов и мыслей.
— Я хотел предложить вам прокрутить еще одну запись из того же периода, — сказал доктор Стилтон, вынимая кассету из проектора. — Они все немного отличаются друг от друга, а период для нас ключевой.
— Почему, доктор? — поинтересовалась Мэри.
— Если мы сумеем узнать, что за болезнь убила титанца, который э-э-э… управлял вами, тогда нам, возможно, удастся найти оружие против паразитов.
— А вы не знаете? — удивленно спросила Мэри.
— Что? Нет еще, но узнаем. Человеческая память хранит на удивление подробные записи.
— Но я думала, вы уже знаете. Это „девятидневная лихорадка“.
— Что? — Хазелхерст выскочил из кресла.
— Вы разве не поняли по моему лицу? Это очень характерная деталь — я имею в виду „маску“. В Кайзервиле мне случалось ухаживать за больными „девятидневной лихорадкой“, потому что я уже переболела и у меня был иммунитет.
— Что вы на это скажете, доктор? — спросил Стилтон. — Вам приходилось видеть таких больных?
— Больных? Нет. Ко времени второй экспедиции уже появилась вакцина. Но я, разумеется, знаком с клиническими характеристиками.
— А можете вы сделать вывод на основе этих записей?
— Х-м-м… — Хазелхерст осторожничал. — Я бы сказал, что увиденное совпадает с этой версией, но не доказывает ее.
— Какая еще версия? — резко спросила Мэри. — Я же сказала, что это „девятидневная лихорадка“.
— Мы должны быть уверены на все сто процентов, — извиняющимся тоном произнес Стилтон.
— А какие еще доказательства вам нужны? У меня нет на этот счет никаких сомнений. Мне сказали, что, когда Пит и Фриско меня нашли, я была больна. А после я ухаживала за другими больными, но ни разу не заразилась. Я помню их лица перед смертью — точь в точь как мое на пленке. Любой, кто хоть однажды видел больного „девятидневной лихрадкой“, ни с чем другим эту болезнь не спутает.