Например, Союз декларирует: «Да, каждый человек в душе графоман, если понимать это слово в добром смысле, как бескорыстную увлеченность чем-то. Ведь это слово из семьи таких слов, как меломан и балетоман — вот пусть и вернется блудный сын в родные пенаты».
А что? Ведь графоман — не пришелец с другой планеты, он сын человеческий. Но однажды заклеймив его и изгнав, мы нарушили одну из самых важных библейских заповедей: «Не судите, да не судимы будете».
Есть ли у графоманов будущее? Будущее, наверняка, у них есть. Хотя бы потому, что они за века не погибли в изгнании, не согнулись в опале.
Наверное, «Золотому веку» никогда не познать миллионных тиражей. Да и надо ли?
Мы так устали идти миллионной толпой, мыслить миллионным единством, жить в городах с миллионным населением.
А графоманы — романтики. Таких во все века было не так уж много. Таких вот — графоромантиков, приходящих друг к другу, чтобы сделать лепным идеально плоский потолок, чтобы избавить стены нашего дома от привычной унылости.
Чтобы спеть, сплясать или что- то приготовить из ничего…
Я больше не боюсь графоманов…
Евгений Попов ЧУДО ПРИРОДЫ
Они идут. Они подходят и выкладывают листки.
- Где тут принимают литературные произведения, а?
- Здесь, — отвечаю я, вздыхая. — Здесь. Вот именно — здесь.
И читаю, и отвечаю, и поясняю. Все жду, когда Пушкин придет. Не идет.
Но однако что это я приуныл. Эй, да нет! Все совсем не так, все не так. Что там графоманы. Я не о том хочу рассказать. Я хочу рассказать вам не о самих графоманах, а о графоманских борщах.
Я очень уважаю графоманские борщи. Они наваристы, они жирны, они приготовлены со всеми необходимыми специями, к ним часто подается…
Каждый графоман имеет свой борщ. Человек он не от мира сего, и единственная его связь с миром — это борщ, так же, как единственная услада — литтворчество.
И как они все успевают? И добиться успехов по службе, и исписать тысячи страниц неразборчивым почерком, и борща, вдобавок, наварить? Энергия! Энергия графомана значительно превышает лошадиную силу. Я удивляюсь и не пойму этого никогда.
Ах, вялый я человек, безвольный. Пропаду я! Другой бы как гаркнул: «Пошел, дескать, вон!» Или еще куда-нибудь. А я все сижу, посматриваю в окошко.
- Да, — говорю. — Да. Я вас очень внимательно слушаю. Что вы, что вы, я все понимаю…
Ах, как грустно!
Но, однако, что же это я? Опять разнылся? Что-то точит меня. Все точит и точит.
Дождь ли за окном льет, или солнце сияет, а меня все что-то точит и точит.
Вот графоманов ругаю. А зачем? Графоманы, в сущности, очень милые люди. У них случаются такие прекрасные перлы, что, собравши эти самые перлы со всех концов страны и света, мы свободно можем получить нового коллективного гения, силой равного Толстому, Достоевскому и Шекспиру, а духом — всем им троим вместе взятым.
И вообще — не смейте обижать графоманов! Они — мои. Я их отныне беру под защиту, как меньших братьев своих, которые заблудились в лесу. Я считаю, что графоманы не только имеют ценность, но и крайне необходимы цивилизованному человечеству, поскольку гениальные писатели произошли от графоманов, как люди от обезьян. И скверные писатели — тоже. Я вот только не понимаю, от кого произошли средние писатели. От кого и откуда. Мне кажется, что они имеют минеральное происхождение.
Так вот, значит. Один мой очень милый знакомый графоман пригласил меня в гости, где он проживал один, без жены, родственников или родителей. Проживал, днями работая на службе, а по вечерам — творя и верша.
-Прошу тебя, — сказал он. — Я вчера купил баранью ногу. Я сварил. У меня борщ.
Ты приходи, друг.
Вялый я человек. Слабый. Безвольный.
- Прошу тебя, — сказал он, передавая полную до краев тарелку.
- Но и ты тоже, — защищался я.
- Ну, конечно, — успокоил меня графоман. И мы стали кушать. Плавал лучок, укроп. Утонул кусок баранины, и в жировых блестках отражалось электричество.
- А теперь… — торжественно провозгласил графоман, и я поудобнее устроился в кресле
Уж вечер. Славой осиянный
Я из заводу выхожу.
Сам я — продукт эпох гуманный.
На мир я с нежностью гляжу
Воцарилось молчание.
- Ну и как? — повторил он, дрогнув голосом.
-Что, «как»?
-Как стихи.
- Э-э, у-у, м-ммм. Ты знаешь, старик. Как-то, э-э… Слушай, ты давно пишешь?
-Давно, — сухо отвечал графоман, закуривая длинную папиросу. — А что, плохо?
-Да нет, что ты! Интересно! — Я приходил в волнение. — Очень интересно. Бьется поэтическая жилка. Но тебе обязательно нужно больше писать. Обязательно!