Довольно долго эти слова продирались сквозь серый туман туда, где раньше были мои мозги. «Вернись», — сказала она.
Это была неплохая мысль. Раньше я отправлялся в «путешествие», но, может быть, теперь мне не следует уходить — а стоит сражаться. Мир кружился, как вода в ванне, готовая к последнему долгому нырку в трубу, и неожиданно до меня дошло, что если я уйду с ней, в этот раз это будет навсегда.
Вдруг я почувствовал давление с одной стороны. Это подойдет в качестве пола. Я постелил его под себя, возвел- стены и крышу, удерживая их одним усилием воли, и рев стих, и мир прекратил кружиться. Я открыл глаза и увидел, что лежу на спине посреди величайшей в мире автомобильной стоянки.
Мертвенная, плоская, белая, как сахар, бетонная поверхность, разграфленная линиями на клетки со стороной в SO футов, простиралась до самого горизонта. Это все, что здесь было. Ни зданий, ни деревьев, ни людей. И небо цвета бледной сверкающей лазури, без облаков, без видимого источника света.
Голоса раздались с неба.
— …сейчас! Выполняйте аварийные процедуры, черт побери. — Это был пронзительный голос Носатого.
— Я пытаюсь… но… — Это Круглолицый.
— Сейчас не время для ошибок, ты, кретин!
— Я не могу… не получается…
— Эй, прочь с дороги!
— Говорю тебе, я включил стирающий контур! Ничего не произошло. Он…
— Что. — он? Не болтай, идиот! От него ничего не зависит! Я контролирую эксперимент!
— Ты? Действительно ты? Уверен? Ты уверен,
что нас не перехватили, не одурачили?
— Черт тебя возьми, отключи энергию! Все отключи!
— Я отключил, вернее, попытался. Ничего не произошло!
— Заткнись, черт тебя побери. — Голос Носатого сорвался на визг. В это же самое время боль ц моих кистях, лодыжках и груди поднялась до крещендо, огненные оркестры резали меня на части; и вдруг раздался гром, небо треснуло и упало, окатив меня заостренными кусочками, которые задымились и исчезли, а я лежал на спине, привязанный ремнями, и смотрел на прямоугольную бестеневую операционную лампу в маленькой комнате с зелеными стенами; человек, которого звал Носатый, нагнулся надо мной.
— Ну, черт меня побери, — сказал он. — И после этого он все еще жив!
XXII
Какой-то человек с седыми волосами в белом халате и человек с перхотью в пыльной спецодежде подошли и посмотрели на меня. Наконец кто-то отстегнул ремни и снял что-то с моей головы, Я сел, чувствуя головокружение, и мне протянули чашку с чем-то, что имело ужасный вкус, но, видимо, должно было помочь. Действительно, головокружение прошло, оставив мне в подарок тошноту, привкус во рту, тупую головную боль и боль в лодыжках, которая совсем не была тупой. Седой человек, которого звали, как я вспомнил (так вспоминают о давно забытых вещах), доктор Иридани, смазал каким-то бальзамом кровоточащие ранки. Остальные были заняты тем, что смотрели на показания приборов на большом, занимающем почти всю стену табло и тихо переговаривались.
— Где Сенатор? — спросил я. Мои мысли двигались медленно, как грузные животные по глубокой грязи.
Носатый оторвался от работы и нахмурился.
— Он шутит, — сказал человек с перхотью. Его звали Ленвелл Трейт, он был ассистентом.
Носатый — Ван Ваук — посмотрел на меня без каких-либо видимых эмоций.
— Видите ли, Барделл, — сказал он. — Яне знаю, какого рода идеи у вас возникли, но забудьте их. Мы располагаем юридически оформленным соглашением, подписанным при свидетелях. Вы пошли на это с открытыми глазами, вы получите все, что вам положено, но ни пенни больше, и это окончательно.
— Барделл — актер, — сказал я. Мой голос показался мне слабым и старым.
— Ты опустившийся бездельник, которого мы вытащили из канавы и дали возможность заработать, — прорычал Ван Ваук. — А сейчас ты воображаешь, что можешь получить больше. Но это пройдет. Твое здоровье не пострадало, поэтому не скулить.