Она посмотрела на Брианну и ее сына; сейчас, когда гнев унялся, они были для нее не объектами ненависти или жалости, а всего лишь чужими, посторонними людьми, которые погрязли в повседневных мелочах. Кэтрин повернулась и, выйдя на крыльцо, вонзила крюк в стену дома — то был жест отчаянной решимости, она как бы запирала дверь перед злобой, выбирая путь, который ведет в неведомые края. Кэтрин покинула Хэнгтаун, так и не удовлетворив законное любопытство Тима Уидлона, взобралась на спину Гриауля, двинулась напрямик через лес, пересекла вброд несколько ручьев и не заметила, как ступила с тела дракона на соседний холм. Три недели спустя она достигла Кабрекавелы, небольшого городка на противоположном конце долины Карбонейлс, и там, на камни, которые подарил ей Молдри, купила себе дом, поселилась в нем и принялась писать о Гриауле. Из-под ее пера вышли не воспоминания, а научный трактат, в послесловии к которому содержался ряд замечаний чисто метафизического свойства; она не желала расписывать свои приключения, ибо считала, что они значительно проигрывают в сравнении с действительностью, то бишь с физиологией и экологией дракона. После издания книги, названной «Тысячелетие сердца», автор ненадолго стала знаменитостью, но поскольку она, как правило, отказывалась от большинства суливших выгоду предложений, об успехе быстро забыли, а Кэтрин вполне довольствовалась тем, что делилась своими знаниями с учениками местной школы и приезжающими к ней из Порт-Шантея учеными. Среди последних ей встречались коллеги Джона Колмакоса, однако она предпочитала умалчивать о своем знакомстве с ним. Быть может, она хотела помнить Джона таким, каким знала его, и не более, а может, эта частичка ее прошлого до сих пор причиняла ей боль. Но вот через пять лет, после того как Кэтрин возвратилась в мир людей, она по весне сочеталась браком с одним из ученых по имени Брайан Окой, человеком, который сильно напоминал Джона Колмакоса. Далее о ней мало что известно, за исключением того, что она родила двух сыновей и вела дневник, который пока не опубликован. Впрочем, молва утверждает — как и об остальных, кто, вроде Кэтрин, верил в своих драконов, замурованных в толщу земли, верил и был убежден, что связь, пускай даже мнимая, с богоподобным существом позволяет им безгранично расширить пределы этого мира- тюрьмы, — что до конца своих дней она жила счастливо, а умерла оттого, что разорвалось сердце.
Перевел с английского Кирилл КОРОЛЕВ.
Виктор Ерофеев СЮРРЕАЛИЗМ РЕАЛЬНОСТИ
В одном из давних интервью писатель и литературовед Виктор Ерофеев заявил, что Россия — рай для писателя, но ад для читателя. Эта мысль неплохо характеризует мир повести Люциуса Шепарда. Роман самого Ерофеева «Русская красавица», с успехом иллюстрируя этот же тезис, построен на том, что автор называет «мифо-поэтическим сознанием народа», он эти мифы обыгрывает и пародирует, делая реальностью самые невероятные фантазии. Представить себе, что в этих фантазиях кому-то приходится жить, трудно, а порой невозможно. По нашей просьбе обозреватель «МН» Елена Веселая беседует с автором о способности народа творить новые мифы. Предлагаем читателям сопоставить интервью со статьей Б.Шлендера «Американский идеал» — весьма занятные могут появиться наблюдения…
Я убежден, что мифы будут всегда — и культурные, и не культурные. Это сама основа человеческого сознания — мифотворчество. Я думаю, что мы сочинили даже реальность, в которой живем. Если на эту реальность посмотреть собачьими или кошачьими глазами, это будет совершенно другое. Во-вторых, мы сочинили собственный язык — это дырявая волейбольная сетка, которая наброшена на мир, и чтобы закрывать эти дыры, нужно создавать определенные мифы. Большие мячи, то есть общие, центральные идеи, не пролетают, а маленькие пролетают, и мы их как-то не замечаем, а маленькие-то самые важные. И для того чтобы не допускать пролета, это все накрывается определенной мифической вуалью, или мифо-поэтическим сознанием.
Меня всегда удивляла разница в восприятии мира между умными и глупыми людьми. Поскольку мир — это торжествующая глупость, я всегда думал: ну какой же должен быть редуцированный и идиотический мир в представлении дурака! А потом я подумал, что умный человек — это тоже не предел, можно идти и дальше, и, видимо, система постижения мира настолько в этом смысле иерархична, что каждый уровень интеллекта рождает свои собственные мифы. Так что это не только языковая проблема, но и проблема ума.