На правах постояльца высаживаюсь а «Гайд-парке» и окунаюсь в новости и сплетни.
«Ты, девка, видела — еще одни супружники поселились? Она-то лежачая, мычит только, а он — бугай ладный, на ем бы пахать, а не газетки ему почитывать». — «У меня к таким мужикам веры нету. Фильченки, помнишь, были? Ну, который в другой интернат сбежал, а она тут пострадала да померла? Вот ведь. И хватило ему совести возвернуться! Все ее тряпки пропил»…
«Да с чего ты взял, что мыло отравленное?» — «Я, как помоюсь, — глаза залипаются».
«Скобелевой уж паспорт отдали. Сколь ни каялась, ни молила, директор ни в какую». — «Сама напросилась, тут с капризами не любят, тут тебе энтого плюваризма не допустят». — «Я и говорю, не простили. Как того парня, инвалида — Шестун, что ли, его фамилия?» — «Ну, тот фулиган был. Чай варил а комнате, а то среди ночи телевизор включит. Санитарку, болтали, избил…»
И вдруг — умолкли. Все, как один. Вестибюль пересекала Тамара Ивановна, и лица опекаемых, точно подсолнухи за солнцем, поворачивались по ходу ее следования. Едва она скрылась, гудеж возобновился.
«Вчерась на воздух вышла, а наша скамейка разбита, и от беседки одни охвостья». — «Пэтэушники веселятся. Иную ночь под окном так лаются, хоть уши затыкай. Вот Бог соседство дал!» — «Кабы детсад был рядом, слышь, Клава…»
«Давление нонче до самого утра давило». — «Видать, телевизор пересмотрела». — «Aral Онемел он у нас. Наверно, это злыдень Поздеев добрался до него. Давно грозился».
— «Чего ему надо-то?» — «Обрыдло, говорит, кажный день одно и то же кино про Марию. Я ему толкую: название одно, а серии разные…
Гляди, легок на помине, сам идет вместе с Власовым».
Не сказать, чтобы вместе. Статный мужчина шагал впереди, а старичок с картонной папкой семенил чуть сзади. Он, очевидно, был глуховат и вопрошал громко:
— Гость… Я слыхал, гость у нас. Где он будет ночевать?
— Не ваше дело, — сухо ответствовал первый. — Гостю отведена комната. Успокойтесь.
«Власов, он кто?» — шепотом спросил я соседку. — «Николай Родионович, мил человек, тоже директор, только общественный, от народа».
Ну, конечно же, какому городу, даже условному, обойтись без «власти народа». Ее-то и представляет культурно-бытовая Комиссия во главе с Власовым. (Четыре года назад перед смертью жены Николай Родионович, завхоз детдома, дал обет уйти а Дом престарелых. Как а монастырь). Круг забот Комиссии обширен: вопросы снабжения продуктами, одеждой, обувью, организация силами трудоспособных заготовки овощей, помощь в столовой, поддержание в Доме дисциплины.
— Неужели и здесь хулиганят?
— Всякое бывает, — ответил Власов. — Кочуют по интернатам бывшие уголовники, бомжи. Когда ваучеры дали — что творилось! Понаехали дельцы, скупали чеки за две бутылки, а кому выпивки не хватило, потащили свое барахло на продажу. Потом чистка была капитальная. Директор наша к пьянству беспощадна.
— Выселяли?
— Да, в Михайловский. Специнтернат.
Власову семьдесят никак не дашь. Цветущий мужик. «И чего на женится?» — судачат медсестрички. Он пришел с улицы нарядный: а строгом костюме, теплых сапогах и маховом полупальто нараспашку.
— Казенную не носите?
— То и есть казенная, — удивился Власов, потом рассмеялся! — Нет, телогреек у нас не имеется. Посмотрите на «ходячих» — люди хорошо одеты.
«Хорошо нам туточки, мил человек»…
Оно и вправду неплохо. Совсем не так, как представлялось мне в прежней далекой жизни — сутки назад. «Старики — дважды дети» — гласит пословица, и персонал старается скрасить им жизнь, придумывает развлечения. Летом конкурс на лучшую клумбу или состязание — «Ловись, рыбка». Зимой — конкурсы «Играй, гармонь». Многих песен, кроме как здесь, уже нигде не услышишь, они из памяти прадедов.
Изобразив себя обитателем Дома, я почему-то маюсь и не нахожу места. Будто потерял то, чему нет возврата. Будто отобрали что-то, без чего нельзя дышать. Так мечется дикая кошка за железными прутьями зоопарка. Но, может, это только у меня такое ощущение?
В приютском музее стоит макет деревенской усадьбы. Мастерил его Александр Федорович Елизаров, от роду крестьянин, инвалид войны. С великим тщанием он инкрустировал соломкой ставни крошечной избушки, вытачивал для двери петли; приладил к конуре цепочку для пса, возле сарайчика сложил поленницу и оставил в чурбане острый топор; потом огородил дворик забором с воротами и калиткой, закрыв ее на засев. Для кого-то это забавная поделка умельца. А мне увиделась его несказанная тоска по былому. Возрождая свой двор в миниатюре, Елизаров, наверное, заново прожил жизнь, процедил ее в памяти час за часом, а закончив работу, умер.