Дома Удалов сказал так:
— Нам его сейчас не достать. Доказательств — никаких. А вот положим ему деньги, тут его и возьмем с поличным.
Утром Удалов дал факс на остров Пасхи, и с острова ответили, что профессор Минц в последние дни был задумчив, встревожен, на статуи почти не смотрел. А вчера он сел на попутный самолет и вылетел в Дели с пересадкой в Джакарте.
В тот же день для корейцев упаковали контейнер, а они выписали чек на швейцарский банк и генеральное соглашение. А меж тем из разных концов города в дом № 16 стекались неприятные новости. Преступная троица сожгла табачный киоск у станции, угнала и бросила трактор, устроила драку в станционном буфете.
Когда стемнело, то на «Москвиче» с мерседесовским кружочком рэкетиры подъехали к памятнику Первопроходцам.
Надо сказать, что к тому времени все уже знали, что в городе завелись собственные жестокие рэкетиры, и сегодня возможна разборка. Сержант Пилипенко взял бюллетень по поводу катара верхних дыхательных путей, но не от страха, а потому что так попросил его Удалов.
— Дело соседское, — сказал он. — Чего нам стрелять. Ты же понимаешь.
Пилипенко понимал.
Многие люди, которые в это время гуляли по набережной й площади Первопроходцев, на этот раз отошли подальше к домам или выглядывали из-за старых лип у гостиного двора. А у памятника стояли лишь Удаловы — так было решено — Корнелий и Ксения. А между ними на постаменте лежал пакет. В синей пластиковой обертке.
В девять часов «Москвич» с мерседесовским кружком выехал на площадь и, сделав круг, остановился у памятника, представляющего собой нос ладьи землепроходцев. На носу, прислонив ладошки к козырькам шлемов, стояли Ермак, Дежнев и Крузенштерн, уроженцы этих мест.
— Давай «капусту», — приказал Коля Гаврилов, спокойно вылезая из машины и подходя к Удаловым.
Его спутники целились в чету из пистолетов, может, газовых, а может, и боевых.
— Коля, — сказал Корнелий, в последней попытке урезонить соседского юношу и спасти его от позора.
— Опомнись.
— Быстро! — скомандовал Коля. — Гони «капусту». И еще: будешь отстегивать по десять лимонов в месяц. У меня весь город схвачен.
— Коля, подумай о маме, — произнесла Ксения металлическим голосом.
Гаврилов насторожился.
Он направил пушку на Удаловых. Телохранители — тоже. Их кожаные куртки блестели под фонарями.
— Все на колени! — зарычал Гаврилов нечеловеческим голосом. — Весь город на колени!
— Мне тоже? — спросила его мать, которая пришла на площадь.
— Тебе в первую очередь. Забыла, как в детстве меня порола?
Гаврилова пала на колени. Остальные не подчинились. Более того, повинуясь жесту Ксении, пустившей микрокомпьютер по обратной программе, одежда бандитов превратилась в бесформенные хламиды, которые тут же стреножили их по рукам и ногам. Пистолеты грохнулись на землю, а сами негодяи стали бороться и выпутываться из одежд, словно жрец Лаокоон и его сыновья с античной скульптуры.
К тому времени, когда им это удалось, Корнелий подобрал пистолеты, и, видя неминуемую гибель, телохранители, подобно голым королям, осознавшим весь ужас своего положения, убежали в ближайший лес. Одежда же рэкетиров таинственным образом взлетела кверху и облегла широкие плечи каменных землепроходцев.
Единственным, кто не потерял присутствия духа, был Коля. Он спокойно забрал пакет с долларами и пошел прочь с площади, заявив на прощание Удалову, который стоял с пистолетами в обеих руках:
— Ты стреляй, дядя Корнелий, стреляй в ребенка!
Но тут на площадь ворвался и замер междугородный автобус, откуда выскочил профессор Минц.
— Ах, как я виноват! — воскликнул он и вытащил деблокатор, изобретенный им на острове Пасхи. Он направил его на уходящую голую фигуру.
Голубая молния догнала Колю и пронзила его.
— Возьми обратно стыд! — громовым голосом вскричал профессор.
Коля попытался прикрыться пакетом с деньгами. Он с ужасом оглядывался.
— Жалость! — сказал профессор.
Коля увидел Ксению и робко протянул ей пачку с деньгами.
— Доброту…
Коля рухнул на колени.
Его мать подбежала к нему и обняла молодого человека. Он стоял, прижавшись к ней, как блудный сын на полотне Рембрандта.
— Страх! — продолжал Минц.
Колю охватила дрожь.
— Любовь! — громовым голосом воскликнул Минц.
Безумный взор Коли отыскал в полутьме фигурку Томи-Томи. И они оба зарыдали…
Домой жильцы возвращались вместе. Только Гавриловы с Томи-Томи шли чуть поотстав. На Коле был ладный костюм, вернувшийся с памятника.