Вряд ли мое обращение к православию было связано с войной. Хотя… Там у меня сформировалось несколько иное отношение к жизни. В Афганистане твое слово было более значимым, что ли. Сказал — сделал. Сказал «не трогай», — значит, не трогай. Соврал — получи свое. Экипаж становится твоей семьей, ты о них заботишься, те же сапоги выбиваешь у прапоров (поскольку выдавали обувь на полгода, а разваливалась она в среднем за месяц).
А на гражданке все это размыто. Ложь может скрываться за правдой и наоборот. Я уверовал, когда у меня распалась семья. Наверное, сам виноват: я был слишком жестким к человеку, считал, что всегда во всем прав. Жена предпочла другого. И вот, когда выяснял отношения с соперником, понял, что еще секунда — и бес вложит мне в руки оружие: готов был убить его. Осознал это, ужаснулся. С этого и начал разматываться клубок событий, приведших меня к вере в Бога.
Но в мирной жизни замаливают прошлые грехи отнюдь не все. Знаком я и с другим человеком, далеким от христианского смирения. За плечами у него спецназ и несколько «горячих точек» в бывшем СССР. «Это у тебя на руках что?» — «Следы от наручников, — гордо объясняет он. — Сегодня опять повинтили». Я не знаю, как в него это вбивали, но вбили: чувство превосходства над всеми, особенно в том, что касается рукопашных схваток, и притупленный инстинкт самосохранения. Он уже несколько лет как демобилизовался, и, кажется, у него капитально «едет крыша»: чем дальше, тем все чаще, уже по нескольку раз в месяц, он влипает во всевозможные истории — от глупых ресторанных разборок («Пойдем выйдем!») до регулярных задержаний милицией… У него в сознании навсегда впечатано: отпор нужно давать на каждый недружественный жест, немедленно и любой ценой.
На всю страну уже прогремели кровавые разборки между двумя группировками бывших «братьев по оружию», прошедших Афганистан, апофеозом которых стал взрыв в Москве прошлой осенью (по странному совпадению, представители одной из них почему-то все гибли от взрывов, а в лидеров другой непременно стреляли).
Насколько мне известно, неписаные законы преступного мира осуждают сведение счетов на кладбищах. Кстати, и оперативники редко проводят там облавы. Похороны есть похороны, на кладбище все равны. Преступники пока не найдены, возможно, их и не найдут никогда. Но цинизм теракта, унесшего жизни 14 человек, позволяет предположить, что его организовывали не обычные уголовники, а «отморозки», которых война отучила хоть сколько-нибудь ценить чужую жизнь.
Кто должен заниматься психологической реабилитацией вернувшихся из «горячих точек», в принципе неясно. Армия за демобилизовавшихся ответственности больше не несет. Не районные же поликлиники, где максимум что могут сделать — прописать димедрол на ночь. Хотя, по мнению специалистов, работу с теми, кто вернулся из зон военных конфликтов, следовало бы начинать за несколько месяцев до их ухода из армии. Наше государство снова предпочитает поберечь деньги сегодня, но заплатить втридорога завтра и послезавтра…
Один из «генералов» абхазской армии, взявшей Сухуми, сказал мне: «Война никого не делает лучше или хуже, она лишь развивает до предела то, что уже было заложено в человеке — дурное или доброе». Интересно бы подсчитать, в какой пропорции.
Вернике показал, мне отделение сумасшедшего дома, в котором я еще не был, а именно — палаты для жертв войны. В мягком свете весеннего вечера, среди распевающих повсюду соловьев, это отделение казалось каким-то грозным блиндажом. Война, о которой всюду уже почти забыли, здесь все еще продолжается… Здесь отдаются приказы и безмолвно повинуются неотданным приказам; кровати — это окопы и укрытия, людей вновь и вновь заваливают и откапывают, здесь убивают и умирают, душат; здесь задыхаются, волны газа текут по комнатам, и, обезумев от ужаса, люди ревут и ползают или вдруг, сжавшись в комочек и силясь стать как можно незаметнее, забиваются в угол и сидят там молча, уткнувшись в стену.