— Я легла в постель, но было так холодно. Особенно у меня замерзли ноги, и я никак не могла согреться. А потом, кажется, я немного поспала.
Эмери посмотрел на нее сверху вниз, но было слишком темно, чтобы различить выражение ее лица.
— Эти женщины отвели тебя в зиккурат.
— Не совсем так, папа. Когда-то был такой храм в Вавилоне. А этот похож на картинку из книги.
— Они тебя поймали, — упрямо продолжал он, — отвели туда и раздели?
Если она и кивнула, Эмери этого не заметил.
— Да или нет?
— Да, папа.
— И они накормили тебя, ты немножко поспала или попыталась поспать. А потом они тебя одели и привели назад к озеру. Ты хочешь, чтобы я в это поверил?
— А еще они показывали мне разные картинки, но я не очень понимала, что на них нарисовано.
— Эйлин, тебя не было часа два. Даже, наверное, меньше.
Эмери думал, что девочка уже больше не может плакать, но она вдруг разрыдалась, негромко, но с таким несчастным видом, что у него сжалось сердце.
— Не плачь, милая, — сказал он и поднял ее на руки, не обращая внимания на разгоревшуюся с новой силой боль в боку.
Ветер, целый день усиливавшийся, рвал одежду, над призрачными деревьями появилась мрачная луна.
— Не плачь, — повторил он.
Спотыкаясь, Эмери брел вперед, положив Эйлин на левое плечо, отчаянно опасаясь, что снова поскользнется и упадет. Ее синтетические зимние сапожки, как и утепленные штаны, и полы курточки, совершенно обледенели.
Он не знал, как долго шел, казалось — целые мили, но вот впереди, среди мрака, заблестела далекая звезда.
— Посмотри, — сказал он и остановился, а потом повернулся кругом, чтобы его дочь тоже могла увидеть золотистый свет. — Это наша хижина. Мы доберемся до нее.
Вскоре к ним, проваливаясь в глубоком снегу, подбежал с фонариком Брук. Эмери поставил Эйлин на ноги, и они втроем, спотыкаясь, вошли в теплую хижину, где Джен, встав на колени, прижала к себе Эйлин. Мать смеялась и плакала, а Элайна прыгала и танцевала вокруг, без конца спрашивая:
— Она потерялась, папа? Она заблудилась в лесу?
Брук поставил тарелку с горячей нарезанной солониной на колени Эмери, а потом принес кружку дымящегося кофе.
— Спасибо, — Эмери удовлетворенно вздохнул. — Большое спасибо, сын. — У него так замерзло лицо, что некоторое время он не мог раскрыть рот, чтобы отхлебнуть горячего кофе.
— Машина застряла?
Эмери покачал головой.
— Я все сделал, как ты сказал, Лайна помогала, а Джен обещала помыть посуду. Если она не станет, я и сам справлюсь. — Брук называл ее мамой, пока она была замужем за отцом. Теперь все было кончено, если не по закону, то по сути.
Эмери с благодарностью ухватился за эти мысли, чтобы не думать о странных вещах, которые рассказала ему Эйлин.
— Я могу поджарить тебе хлеба на камине, — предложил Брук. — Намазать кусочки кетчупом. Я люблю кетчуп.
— Вилка, — сказал Эмери, поднося чашку к губам.
— Ой, сейчас.
— Она потерялась? — не унимаясь тараторила Элайна. — Могу спорить, что да!
— Я не собираюсь об этом говорить, — Эмери принял решение. — Эйлин расскажет сама, если захочет.
Джен посмотрела на него.
— Я позвонила шерифу. Нашла его номер рядом с телефоном.
Эмери кивнул.
— Они сказали, что ничего не могут сделать, пока не пройдет двадцать четыре часа. Видимо, таков закон. Они — эта женщина, с которой я говорила, — предложили послать на поиски наших друзей и соседей. Я сказала, что ты уже отправился ее искать. Может быть, следует позвонить и сказать, что все в порядке.
Он покачал головой и взял протянутую Бруком вилку.
— Вы пришли обратно пешком?
— От самого озера, — ответила Эйлин.
Она сняла сапожки, штаны и колготки и, сидя на полу, терла ноги.
— А где моя машина?
— Я поменял ее на Эйлин.
Джен округлившимися глазами посмотрела на дочь.
— Ты поменял линкольн на Эйлин?
Эмери только кивнул — его рот был набит солониной.
— Ты самый вредный человек на свете! — Если бы Джен стояла, она бы топнула ногой.
— Так оно и было, мама. Он сказал, что они могут взять машину, если отдадут меня, но они все равно выстрелили в него, и он упал.
— Все в порядке, — вмешался Эмери. — Нужно посмотреть. Кровотечение практически прекратилось, я думаю, рана сквозная, кость не задета. — Поставив тарелку на стол, он расстегнул куртку. — Если бы пуля попала в кишечник, то солонина вывалилась бы наружу, а мне пришел бы конец.