Наличие целой плеяды известных в Европе советских авторов во главе со Стругацкими, поляка Станислава Лема, немцев Герберта Франке и супругов Браунов, венгра Петера Жолдоша, чеха Йозефа Несвадбы, итальянцев — Лино Алдани, Уго Малагути и Примо Леви, французов — Рене Баржавеля, Жерара Клейна и Френсиса Карсака, скандинавов Нильса Нильсена и Сама Люндваля (названы, разумеется, не все, а только самые видные) — заставляло говорить о «европейской фантастике» с законным чувством гордости. А такие фигуры из мира «просто литературы», которые с разной мерой падения, но согрешили-таки по части фантастики: Карин Бойе, Харри Мартинсон, Пьер Буль, Робер Мерль, Борис Виан, Веркор, Итало Кальвино, Томмазо Ландольфи, Фридрих Дюрренматт и многих других — красноречиво свидетельствовали об отношении европейской литературы к жанру, который для американских авторов, за редким исключением, так и остался коммерческим конвейером, массовой литературой.
Я оставляю в стороне вопрос, чье отношение к фантастике лучше — американское или европейское15. Но если еще десять лет назад я мог с энтузиазмом взяться за обзор европейской фантастики — было что обозревать! — то сейчас, на исходе столетия, в котором, собственно, и родилась, оформилась в самостоятельный поток литературы научная фантастика — руки опускаются! Но все же, все же…
Воссоединение двух Германий… в одну АмерикуНачнем со страны, которая в результате второй мировой войны была поделена победителями надвое — и таким образом зримо продемонстрировала деление европейской фантастики на «восточную» и «западную». «Главная трудность для всякого пишущего о немецкой научной фантастике состоит прежде всего в поиске вторичных источников — справочного материала, ибо можно констатировать почти полное отсутствие как литературы критической, так и сколько-нибудь солидных библиографий». Этими словами, как будто нарочно сказанными с целью отбить охоту у конкурентов разбираться в столь неблагодарном деле, открывает свой обзор немецкой фантастики критик Франц Роттерштайнер, проживающий в Вене.
На самом деле не все так мрачно сейчас. Уже изданы и немецкоязычные энциклопедии жанра, более чем подробные библиографии, да и сам пионерский обзор Роттенштайнера, появившийся в середине восьмидесятых, содержал впечатляющий ряд имен.
С другой стороны, именно сейчас картина куда мрачнее, чем она представлялась десятилетие назад. Ибо тогда отсутствовала критика по фантастике на немецком языке, но хотя бы можно было говорить о существовании самой этой литературы. Ныне же наблюдается картина, перевернутая с ног на голову: в этом Зазеркалье издается все больше и больше критики и библиографии, а от их «объекта» осталось одно воспоминание — как улыбка Чеширского Кота…
Все, увы, в прошлом. Хотя само оно впечатляет и не уступает, на первый взгляд, более бесспорными достижениям фантастики Англии или Франции. Впрочем, странно, если бы было иначе.
Собственно science fiction в истории немецкоязычной литературы отыщется не так много, как, скажем, в англоязычной, но зато романтических фантазий и утопий хватит на любой вкус!
С одной стороны, только в Германии могли появиться Новалис, Гофман, Тик, Шамиссо; одних этих имен достаточно, чтобы закрыть вопрос о том, кто может претендовать на «звание» провозвестника фэнтези. А если добавить к ним еще трех писателей, которых дала мировой литературе Австро-Венгрия начала столетия: Густава Мейринка, Альфреда Кубина и Франца Кафку, — то ясно, что и с другой составляющей фантастики (философской, мистической, иррациональной) в немецкой литературе все обстоит нормально. Один Кафка дал современной мировой фантастике и антиутопии больше, чем десяток канувших в лету чисто «жанровых» авторов, творивших в Германии и Австро-Венгрии на рубеже веков.
С другой стороны, куда немцам без их ordnung’a. Литературным выражением этой почти национальной тяги к порядку, социальному идеалу общества, заведенного как часы, стала немецкоязычная утопия. Здесь ряд имен не менее впечатляющий — хотя многие из них отечественному читателю практически не знакомы.
Почти век понадобился европейской общественной мысли нового времени, чтобы вслед за книгой Томаса Мора, давшей название жанру, «раскачаться» на вторую по счету утопию: ею оказался «Христианополис» (1619) Йоханна Валентина Андреа. А наибольшее количество утопий пришлось на канун нашего столетия, попытавшегося реализовать на практике многие из подобных проектов и цену за то заплатившего, как мы понимаем сейчас, на исходе его, дорогую.