Сквозь толпу пробился Большой Нож, поглядел на меня и сказал со смехом:
— Полюбуйся, какую рыбину мы выловили, дядя. — И ткнул копьем в сторону пленника. — Бледнолицый!..
— Сам вижу, — ответил я довольно сердито: ненавижу, когда меня называют дядей, разве что детям разрешаю, а для остальных я еще не так стар. А всего хуже, когда меня кличет дядей Большой Нож, хотя он-то мне в самом деле племянник.
— Он был с тускарорками, — добавил один из воинов, по имени Барсук. — Таскал для этих двух женщин дрова…
— Не болтай ерунды!.. — Большой Нож чуть не испепелил Барсука взглядом. Велика ли радость, если всем и каждому станет известно, что храбрецы — участники набега на земли тускарора — не сумели совершить ничего более героического, кроме как подкараулить и захватить маленькую безоружную группу, вышедшую в лес по дрова! В мою сторону Большой Нож бросил: — Ну, дядя, ты у нас знаешь всякие наречия. Потолкуй-ка с этим бледнолицым…
Я подступил ближе и внимательно оглядел незнакомца, а он уставился на меня своими невероятными глазами. Казалось, он ни капельки не боится, хотя не берусь гадать, какие выражения могут быть на столь необычном лице и что они значат.
— Кто ты и откуда? — задал я вопрос на языке тускарора.
Он улыбнулся, безмолвно покачав головой. Ответила тускарорка, та, что постарше:
— Не понимает он нашего языка. Всего несколько слов, и то если говорить медленно и громко, да еще пнуть его слегка…
— Никто у нас не научился с ним разговаривать, — добавила молоденькая. — Наш вождь немного знает их язык, а в одной семье есть раб из племени катоба, но его бледнолицый тоже не понимал.
Толпа расшумелась не на шутку, все проталкивались вперед, пытаясь рассмотреть бледнолицего. И все орали наперебой, предлагая всякие глупости. Старик Выдра, наш старший знахарь, возжаждал ткнуть пленника копьем, чтобы выяснить, какого цвета у него кровь. Одна из старух потребовала, чтобы Барсук раздел его донага, — мол, надо бы проверить, весь ли он такой белый, — но, по-моему, ей было просто любопытно поглазеть на то, что прячется под одеждой.
Молоденькая тускаророчка спросила:
— Что с ним сделают? Убьют?
— Не знаю, — ответил я. — Может быть.
— Не следовало бы, — заявила она. — Он хороший раб. Трудится прилежно, а еще умеет танцевать и петь.
Я перевел ее слова, и Барсук, на удивление, сразу поддержал смазливую пленницу:
— Точно, он много сильнее, чем выглядит. Дрался он здорово, хоть оружия у него не было, только полено. С чего это, думаешь, я держу дубинку левой рукой? — Он поднял правую, и стало видно, что возле локтя она распухла и посинела. — Чуть не сломал мне кости…
— Да, он не трус, — согласился Большой Нож. — Мог бы убежать, но остался и пробовал защитить женщин. Для раба совсем неплохо…
Я вновь воззрился на бледнолицего. Внушительного впечатления он не производил, роста был не выше среднего, да и худощав, но я понял, что под диковинной кожей прячутся настоящие мышцы.
— Еще он выделывает всякие чудеса, — добавила тускаророчка. — Ходит на руках, например…
Та, что напоминала аллигатора, громко буркнула:
— У него дурной глаз, вот что. Как появился у нас, посыпались беда за бедой. Вон до чего дошло, до плена…
Я передал все доподлинно Большому Ножу, и тот откликнулся:
— Не знаю, как и быть. Собирался его убить, но, может, лучше держать его как раба? Ведь, в конце концов, ни у кого из других вождей белого раба нет и не предвидится…
Послышался зычный женский голос:
— Что тут происходит?
Я не обернулся: в том не было нужды. Во всем поселении не нашлось бы недоумка, который не признал бы этот голос с ходу. В один Миг воцарилась мертвая тишина. Моя сестрица Тсигейю пробилась сквозь толпу — все поспешно отступали с ее пути — и остановилась ли-цом к лицу с бледнолицым. Оглядела его с ног до головы, а он не по-тупился и даже улыбнулся, словно радуясь знакомству.
Вот это уже требовало незаурядного мужества. Конечно, он не мог знать, что перед ним сама Мать клана Волков — тебе-то, наверное, известно, что это наиболее влиятельная фигура во всем поселении. При одном ее появлении большинство людей впадали в смущение и тревогу. Тсигейю была крупной женщиной, не толстой, а именно крупной, как заправский воин, лицо ее походило на скалистый утес, а глаза могли просверлить вас насквозь, прямо мороз до костей. Года два назад она умерла, но в пору, о которой я говорю, она была еще в расцвете сил, и ее седая грива топорщилась, как перья орла.
— Это ты для меня? — изрекла она. — Ну спасибо, Большой Нож.