— Эверетт?
Напротив него сидел Кэйл. Сидел на невидимом стуле в белой пустоте. Кэйл из прежних лет, Кэйл с видеопленки, которую он — не Эверетт, а Хаос — смотрел в Вакавилле. Друг, которого он помнил.
Но Эверетт не должен был его помнить. Не мог он знать человека,
причастного к тому, что тут творится.
Куда подевались Фолт, комната и окно?..
— Ты приехал. — Кэйл улыбнулся, наклоняясь вперед, но руки не протянул.
— Похоже на то, — услышал Эверетт собственный голос.
«Где бы я ни был, я где-то нахожусь, — подумал он. — И ты. В том же «где-то», что и я. Мы оба там».
— Нам о многом надо поговорить.
И тут у Эверетта в мозгу вспыхнула тревога.
— Твой отец… — начал он.
— Илфорд проклятый! Ну его, к черту. Забудь о нем.
— Ладно, — согласился Эверетт.
Фолт тоже предупреждал, вспомнилось ему. Просил не говорить Илфорду о Кэйле. Почему?
Эверетт повернул голову, желая проникнуть в суть темной зоны, которая заменила собой мир. Никакой сути, лишь бездонная серость. Где же она кончается? Возможно, не дальше век, а может, не ближе звезд. Она вызывала одновременно головокружение и клаустрофобию.
Кэйл сидел на приличном расстоянии. Единственный ориентир. Единственное деление на измерительной шкале.
— Кэйл…
— Да?
— Я многого не помню. И не понимаю.
— А меня помнишь?
«Кто ты? — хотелось спросить Эверетту. — Наркотик из пробирки или оборотень, прячущийся под личиной своего отца?»
Как ни напрягал Эверетт память, она твердила лишь одно: человек, который жил в цокольном этаже, друг.
Хотя Эверетт и вспомнил кое-что, пока ехал на мотоцикле из Вакавилля в Сан-Франциско, в памяти еще хватало белых пятен. А тут, в городе сплошных «подчисток», мир неимоверно сократился. В нем остались только Эверетт и Кэйл.
— Я помню тебя по прошлой жизни, — сказал он.
— А что еще помнишь?
— Шляпвилк. Городок в Вайоминге. Меня там звали Хаосом.
— А Разлом? Помнишь?
— Нет.
— Ничего страшного. Это будто из киноленты вырезали кусок. Каждый что-то упустил.
«Как ты, например, собственное тело», — чуть было не сказал Эверетт.
И он подумал: «Что хуже: лишиться тела или того, что потерял я?»
— Я хотел повидать Гвен, — сказал Эверетт. — Ее я помню. Только ради нее и приехал, если честно.
— Знаю.
— Я ее видел на кассете, которую Фолт…
— Через минуту ты встретишься с ней, если захочешь.
Это прозвучало небрежно, но Эверетт все равно разволновался. Новость, что Гвен всего в минуте от него (неважно, в минуте пути или минуте ожидания), ввергла в замешательство.
— Но сначала расскажи про Шляпвилк, — попросил Кэйл. — Я уже кое-что узнал из твоих снов и от Фолта. Но хочу услышать от тебя. Расскажи про Келлога.
И Эверетт выложил все. Рассказал про Келлога и Малую Америку, про машины, про груды банок. Затем поведал о Мелинде, о поездке на запад, об Иди. Поток слов изумил его самого. Казалось, за эти минуты он произнес больше, чем за всю прежнюю жизнь, которую помнил. В конце концов он сообразил, что надеется заключить с Кэйлом сделку, получить столько же, сколько отдаст.
Однако за монологом последовала тишина. Казалось, Кэйл погружен в раздумья. Он неподвижно глядел в пустоту, которая разделяла его и Эверетта. Как будто там он что-то видел.
— Ладно, не суть, — отозвался наконец Кэйл. — Пока наркотик не выдохся, я могу отвести тебя к Гвен… Однако забавно. Ты рассказывал так, будто все это происходило не с тобой. — Кэйл сунул в пустоту правую руку и повернул невидимую дверную ручку. Раздался щелчок.
— Что ты хочешь этим сказать? — Эверетт видел, как отворяется дверь. За ней открылась еще более густая серая пустота. Он вытянул шею и напряг зрение, но так ничего и не разглядел. Глаза скоро устали, и в пустоте закружились серые вихри.
— Только то, что тебе можно верить. — Голос Кэйла поблек. — Ты многое увидел — это уже большое дело. — Он снова поднял руку. — Ступай.