Но он сразу понял, когда Келли захотела подойти к стене станции и позвать Шилу. И они вывели ее из страшного мрака.
Год спустя, когда был раскрыт промышленный заговор, и к суду привлекли несколько десятков человек, Леон и Келли вернулись на станцию.
Леону не терпелось полежать на солнце после целого года, проведенного среди адвокатов под неусыпным оком телевизионных камер. Келли утомилась от событий не меньше, чем он.
Однако они оба немедленно забронировали время на погружение и долгие часы проводили в лесу. Им показалось, что Айпан и Шила с радостью приветствовали их появление.
Каждый год они возвращались на станцию и жили внутри разумов шимпанзе. И каждый год уезжали, становясь спокойнее, с новыми впечатлениями. Работа Леона по социоистории произвела настоящий переворот. Ему удалось создать модель цивилизации, как «комплексной системы адаптации». Основой для невероятно сложных уравнений послужили условия, создающие первобытные мотивации группового поведения животных в стрессовой ситуации с учетом личностных устремлений, сформированных дикой природой многие тысячелетия назад. Работа оказалась сложной и оригинальной; исследования повлияли на социальные науки, которые, наконец, стали подчиняться законам количественного анализа.
Пятнадцать лет спустя Леон получил Нобелевскую премию, которая к тому моменту составляла 2,3 миллиона новых долларов. Они с Келли много тратили на путешествия, в особенности, по Африке.
Во время многочисленных интервью Леон никогда не рассказывал о долгом погружении, которое когда-то им с Келли пришлось предпринять. Однако в своих работах и публичных выступлениях он не раз приводил шимпанзе в качестве примера умения приспосабливаться к сложным обстоятельствам. И когда произносил эти слова, на его лице возникала долгая, необычная улыбка, глаза таинственно сверкали, но больше он не добавлял ничего.
Перевели с английского Владимир ГОЛЬДИЧ, Ирина ОГАНЕСОВА
Интервью
Вл. Гаков
«Свежие новости из центра Галактики»
Предисловие к этому интервью можно было бы позаимствовать у одного из героев ранних Стругацких, писавшего мемуары: «С писателем Грегори Бенфордом я встретился впервые на солнечном и лазурном калифорнийском побережье. Яркие звезды мерцали над бескрайним Великим, или Тихим океаном…» И так далее. На самом деле, познакомились мы в слякотной осенней Москве начала 1980-х, и произошла историческая встреча в зале прилетов Шереметьево-2. Бенфорд прибыл на научную конференцию в Тбилиси и задержался в Москве всего на один день…
Ну а потом, действительно, было и «солнечно-лазурное побережье», и «яркие звезды над Тихим океаном». Это интервью, которое Бенфорд дал специально для журнала «Если», представляет собой результат долгого разговора заполночь, состоявшегося на калифорнийском побережье. Про звезды не помню, в окно не глядел, поскольку звезда первой величины сидела напротив — хозяин дома, нависшего на скале прямо над песчаным пляжем. Название места, где живет Бенфорд, Лагуна-Бич, в окрестностях Лос-Анджелеса известно многим и менее всего ассоциируется с местожительством простого профессора-физика из расположенного в получасе езды Калифорнийского университета. В райском уголке, укрытом горами, живут те, кому по карману купить себе уединение на лоне природы.
Однако Грег Бенфорд не «просто» профессор. И не только профессор. Он один из ведущих авторов современной американской научной фантастики и познал все прелести приобщения к закрытому Клубу Бестселлеристов. Естественно, мой первый вопрос на оригинальность никак не претендовал: его задают Бенфорду абсолютно все…
— За четверть века литературной деятельности вами написано более полутора десятков романов. И для профессионального-то писателя, живущего исключительно на литературные заработки, «выход» немалый… Как же вам удается совмещать это с не менее активной научной работой? Я уже слышал шутку насчет того, что вы с братом-близнецом научились удачно подменять друг друга на обоих «фронтах»…
— Да ведь брат-близнец у меня действительно есть! Но, к сожалению, подменять нам друг друга не удается. Боюсь, никакого надежного объяснения, тем более рецепта дать не смогу. Вероятно, это тот случай, когда ученый-позитивист во мне замолкает, не зная, под какой закон или под какую формулу все это подогнать; а вторая половина — литератор — просто фиксирует еще один труднообъяснимый человеческий феномен…