— М-да, Коптилка… — вздохнул наконец Голован. — Победителей, конечно, не судят, но…
— Что «но»? — Коптилка обиделся и положил надкушенный вареник на тарелку.
— Нехорошо как-то, — нерешительно сказала Аленка.
— Что нехорошо?! — взвинтился Коптилка. — А подпускать ядовитость в придуманную крапиву хорошо? Кирилка вон как… завопил…
Кирилка поднял серые честные глаза. И смущенные, и… твердые. Он так смотрел, если надеялся кого-то убедить в справедливости. А делал он это часто. Даже в ту минуту, когда к ним в третий класс ворвался бандит и заорал, размахивая автоматом, что всех берет в заложники и пусть ему дадут самолет и миллион долларов, а пока не дадут — всем сидеть и не пикать, Кирилка попытался доказать правду: «Но послушайте, пожалуйста, мы-то здесь при чем? Ведь не мы же виноваты в ваших несчастьях. Ведь…»
«Ма-алчать!» — и псих нажал спуск.
Но это произошло давно. Нынешний же случай был, конечно, не страшный, а пустяковый. Однако Кирилка и теперь смотрел очень серьезно.
— Понимаешь, Валерик, это ведь Рыкко подсунул нам ядовитость. Потому что он такой. Но мы-то не такие. Зачем нам быть, как он…
Коптилка тяжело сопел. Его немытые уши заметно порозовели.
Сырая Веранда сказала:
— А по-моему, так этому Рыкко и надо.
Аленка возразила:
— Но ведь он спал…
Музыкант Доня, который очень любил книжку «Три мушкетера», поддержал Аленку:
— Надо вступать в бой открыто, а не со спины. И не с пятки…
— Да, — сказал свое слово Голован. — Крапивная ядовитость, это, конечно, казус белли, то есть повод для войны. Но войну надо начинать с объявления.
— А он-то! — опять возмутился Коптилка, правда, неуверенно.
— Он-то разве нам объявлял?!
Минька Порох молчал и хлопал белыми ресницами. Если по-честному, ему нравилось то, что сделал находчивый Коптилка. И зачем каждый раз объявлять этому коварному Рыкко войну, когда она и так идет давным-давно? И нападение со спины (и с пятки) на войне дело обычное и справедливое. Но… вот Кирилка сказал: «Мы не такие». И в его словах была какая-то более «справедливая справедливость».
А Локки сидел на спинке стула, как мартышка, и ничего не понимал. Его государство Цтаанатаиннакоа-ката и соседние страны никогда не объявляли войну своим врагам. Наоборот, считалось великой доблестью напасть на другой народ неожиданно, уничтожить врагов, пока те не успели взяться за мечи, а уцелевших обратить в рабов… Но, с другой стороны, Локки понимал: он в здешней компании самый маленький и не самый умный. Лучше помолчать.
Минька наконец пришел к определенному мнению:
— Ты, Коптилка, вообще-то молодец. Только надо было сначала крикнуть в пространство: «Ну, погоди, Рыкко, мы тебе это припомним! Берегись!» И тогда уж…
— Подумаешь, прижгли ящерице пятку, — буркнул Коптилка.
— Что мне теперь, колотиться башкой о самый большой астероид?
— Не надо колотиться, — сказал Кирилка. — Ты слетай опять к Рыкко да извинись.
— Че-во-о-о?! — Коптилка вытаращил глаза.
— Вот тебе и «чего», — подвел итог Голован. Кирилка прав. Извинись. Чтобы, так сказать, стабилизировать межзвездную обстановку и не нарушать гармонию Великого Кристалла.
— Ненормальные, да? — жалобно спросил Коптилка.
— Не упрямься, — сказал Доня Маккейчик. — Ты же все понимаешь.
— Ничего я не понимаю! Привязались…
Но он уже понимал: никуда не денешься. А ребята понимали Коптилку: конечно, извиняться всегда неловко, особенно перед врагом, которому прижег пятку.
— Что мне теперь? Канючить, как перед завучем в интернате: «Простите, я больше не буду»? — В сердцах Коптилка даже вспомнил прежнюю жизнь, но сейчас на это не обратили внимания.
— Можно использовать и другие выражения, — посоветовал Доня Маккейчик. — Не терять достоинства.
— Ага, не терять! Он обещал, что, если кого схватит, уши надерет!
Здесь наконец вмешался Локки:
— Как же он схватит? Надень скафандр из скользящих полей!
Коптилка посопел:
— Будто не знаете. Когда извиняешься, скользящие поля не действуют… А еще он обещал взгреть своим хвостом. Помните, какой у него хвост…
Хвост помнили. Толстый и могучий в основании, к концу он сужался до толщины (вернее, до тонкости) обычного прута, и были на нем зубчики.
— Ты ведь можешь сделать то место нечувствительным, — посоветовал Минька.
— Да-а… а душу-то не сделаешь нечувствительной. На ней все равно останется рана. Душевная…
— Уж будто ты не извернешься, — сказал Голован. — Хватит тебе хныкать, извинись, и дело с концом. Скажи, что мы, мол, все сожалеем…