— Ладно, паникерша… Давай руку. Я с готовностью протянула ему ладонь.
…Я познакомилась с ним, еще когда сидела на горшке. В буквальном смысле, пока воспитательница Татьяна Николаевна бегала к заведующей вызывать «скорую». Горшок придвинули вплотную к стене, чтобы я не упала, даже если станет совсем плохо. Остальным детям в группе наказали следить за мной и помогать, если что, только им это было малоинтересно. Лишь один мальчик подошел ко мне, самый высокий в группе — я еще не знала его имени, потому что перевелась всего два дня назад. На лице у него были непропорционально большие очки, а поскольку я в то время еще не знала слова «непропорционально», они казались мне просто огромными.
Он подошел, сел передо мной на пол и спросил очень серьезно:
— Тебе плохо?
Я не могла отвечать и двигать головой, просто изо всех сил зажмурила глаза.
— Ладно, — сказал он. — Давай руку.
Совсем как сейчас, только тогда он постоянно путал буквы «Л» и «Р».
— Радно. Давай луку.
Он просидел, держа мою руку, и глядя на меня огромными из-за очков глазами, до приезда «скорой помощи», хотя Татьяна Николаевна несколько раз пыталась отогнать его, не без основания полагая, что «это может быть заразно». И «скорая» увезла уже не меня, а этого мальчика, с диагнозом «острое пищевое отравление». Но уже на другой день мальчик в очках снова был в группе.
— А как же отравление? — спросила я его.
— Спроси у паука, — ответил он.
— Какого паука?! — В детстве я умела как никогда широко открывать глаза.
— Того, что в больнице.
Я представила себе, как паук сидит на горшке, и мне стало смешно. Так я познакомилась с Валерой, хотя он предпочитал называть себя «Варелой». Меня, кстати, он звал «Эрвилой». У него была масса достоинств: и рост, благодаря которому играть с ним в прятки было одно удовольствие, и очки, каких не было больше ни у кого в группе, и то, как он переставлял буквы в словах. Моего трехлетнего жизненного опыта было недостаточно, чтобы понять: отношения, начавшиеся на горшке, в некотором роде изначально обречены. В них, как сказал однажды мой братишка, откладывая в сторону журнал с комиксами, «слишком много прозы».
— Все? — спросил Валера, отпуская мою руку.
— Да, спасибо. Все совершенно прошло.
— Ты разбаловалась: второй раз беспокоишь меня из-за пустяков. Так ты совсем разучишься терпеть боль. А иногда организму полезно самостоятельно справляться со своими проблемами.
— Да? А я из-за этого даже заснуть сегодня не смогла. Знаешь, как испугалась?
— Знаю. Я же говорю, паникерша.
Я внимательно прислушалась к ощущениям тела. Нет, не осталось ничего, что вызывало бы дискомфорт: ни боли, ни тревоги, ни беспокойства — только тепло, только уют и приятная расслабленность.
Мысль совершила непоследовательный скачок с того, что внутри, на то, что снаружи. Почему у него такое некрасивое лицо? Даже не некрасивое, а… простое. Слишком простое, если так можно сказать. И эта уродливая оправа…
— Почему ты не избавишься от очков?
— Потому что контактных линз с такими диоптриями не существует.
— Я не об этом. Почему ты не избавишься от них насовсем? Как от всего остального.
— Не знаю… Привык, наверное. Они у меня почти с рождения. Кроме того, неизвестно, как это отразится на моем внутреннем зрении.
— Валер… — просительно начала я. — А расскажи, как ты это делаешь?
— Что?
— Ну, избавляешься от боли.
— Лучше сказать: отдаешь. Тебе правда интересно?
Я отчаянно зажмурила глаза.
— Тогда смотри. — Валера сел прямо, как всегда сидел в классе за последней партой. Лицо его приняло выражение полной сосредоточенности. — После того, как я взял на себя чужую боль — иногда ее очагов несколько, иногда всего один, как сейчас, — я собираю ее в одной точке. Боль перемещается, как кровь по сосудам, только медленнее, вот так… — Он показал указательным пальцем в то место на своем теле, к которому я всю ночь по настоянию мамы прикладывала теплую грелку, и медленно повел пальцем вверх. — Вот так, пока вся боль не соберется в определенной точке, вот здесь. — Палец остановился на лбу, посередине, чуть выше линии бровей.
— У меня там болело, когда было воспаление среднего уха, — вспомнила я.
— Помню. Не отвлекай! — недовольно отмахнулся Валера. — Только у меня в этом месте не среднее ухо, а, скорее, средний глаз. Он открывается сам, когда завершается концентрация, накопление боли, и мне достаточно посмотреть им на кого-нибудь, чтобы отдать накопленное ему. Вот так.