— А мне дадут? — Саша никак не мог поверить, что деньги можно добывать таким простым способом. Он, конечно, слышал о существовании фальшивомонетчиков, но все эти слухи носили, скорее, апокрифический характер и к его реальному опыту не имели никакого отношения. Более того, в историях такого рода преступники, как правило, получали столько лет тюрьмы, сколько он едва успел прожить.
— Дадут? — переспросил профессор. — А куда же они денутся? Это деньги! Вы что, не знаете, что такое деньги? — Все более возбуждаясь, хозяин дома одной рукой дергал Дужкина за рукав, а другой тыкал ему пальцем в живот. — Вы откуда свалились? Деньги — это такие бумажки, на которые можно купить все, вплоть до сахара и молока. Может, у вас люди обходятся без денег? Или вы там у себя меняете гайки на штаны, штаны на лопаты, а лопаты на хлеб? — Профессор отпустил Сашу и пожал плечами. — Ладно, ступайте в лавку. Уже восемь, а мы еще не завтракали.
— Значит, можно напечатать, сколько хочешь? — все еще не веря в такую замечательную возможность, спросил Дужкин.
— Печатайте на здоровье, — удивленно ответил хозяин дома. — Все равно больше положенного не истратите.
Последние слова Саша или не понял, или пропустил мимо ушей.
Его охватило какое-то молодецкое удальство, и он, глядя влюбленными глазами на неказистые зеленые бумажки, вдруг вспомнил джинна. Впервые за все это время Дужкин подумал о старичке без кровожадности и даже без неприязни.
КАЖДЫЙ ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ СВОЕ ДЕЛОПрофессор, чрезвычайно довольный приобретением удобного жильца и возможностью лишний раз поболтать, не выходя из дома, снисходительно улыбался и отвечал на все вопросы. Завтракали они не торопясь, беседовали с большими паузами, и за все время, пока они насыщались, разговор шел только вокруг денег.
— Такую машинку можно купить в любой лавчонке, — разрезая яблоко, сказал хозяин дома. — Закажете себе рисунок или сами нацарапаете на бумаге какую-нибудь ерунду. Только зачем она вам, Алек? Пользуйтесь моей.
— А на ваши деньги можно купить машинку? — опустив взгляд, мягко спросил Дужкин. Ему непременно хотелось иметь свою, и в промежутках между фразами он уже мысленно набросал, как будут выглядеть деньги с его изображением в вертикальном овале.
— Конечно, — ответил профессор.
— Значит, я могу купить всю лавку? Напечатать побольше денег и купить.
— Можете, — жуя яблоко, кивнул хозяин дома. — Но владелец лавки тут же купит ее обратно.
— А я не продам, — сказал Саша, налегая грудью на стол.
— Ну так и он может не продать.
— Странно, — озабоченно проговорил Дужкин.
— Налейте мне, пожалуйста, еще чаю и сделайте бутерброд, — попросил профессор.
Разливая чай, Саша напряженно размышлял. Он пытался грамотно сформулировать вопрос, который вертелся у него на языке, но никак не желал облекаться в слова. Что-то настораживало Дужкина в этой простой системе. Она казалась ему очень знакомой, но Саша не мог вспомнить, чем.
— Значит, лавочник сам может напечатать сколько угодно денег? — принявшись за изготовление бутербродов, спросил Дужкин.
— Хоть целый вагон, — подтвердил хозяин дома. — А зачем? Куда их девать? Разве мало их печатают?
— Зачем же он отдает продукты за эти бумажки?
— Но ведь он торговец, лавочник, — ответил профессор. — Стало быть, должен торговать. Один мудрый человек когда-то сказал: «Я мыслю, следовательно, существую». Но каждый существует по-разному. И в интерпретации лавочника это изречение должно звучать так: «Я торгую, следовательно, существую». Улавливаете?
На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Слышно было лишь прихлебывание да тиканье настенных часов.
— А вор? — неожиданно поинтересовался Саша.
— А вор должен воровать, — правильно понял его хозяин дома.
— И убийца?
— И убийца, — кивнул профессор и удовлетворенно крякнул.
Следующая пауза была вынужденной, потому что Дужкин наконец сделал два бутерброда. Когда же челюсти у обоих освободились, Саша лукаво улыбнулся и спросил:
— А таксисты?
— И таксисты, — терпеливо продолжал хозяин дома. — Скучно сидеть дома, вот и разъезжают. Все какие-никакие знакомства, разговоры. Это называется — усыпить чувство одиночества, молодой человек. Людям мало свежего воздуха у раскрытого окна. Хотя домоседы, конечно, сидят дома, так сказать, по призванию. В общем, здесь каждый делает то, к чему у него лежит душа. Кто хочет растить хлеб — растит хлеб. Есть даже желающие считаться сумасшедшими. Считаются. У каждого свое дело. Попадаются, правда, такие, которые за все хватаются и ничего толком не доводят до конца. Так они ничем не хуже убийц. Конституция у них такая.