— Нет, — покачал головой Дужкин. — Просто привык.
— Как привыкли, так и отвыкнете, — снова начиная раздражаться, проговорила Розалия. — Впрочем, я не собираюсь вас уговаривать. Я уже раскусила вас, Александр. Вы необразованный идеалист, которому, мало того, что ничего не надо, так вы еще не в состоянии объяснить, почему ничего не надо.
СЧАСТЬЕБалкон с округлыми, как женские икры, балясинами выходил прямо на центральную площадь. Отсюда из-за балюстрады прекрасно был виден безголовый памятник, и за вечерним чаем Саша с Розалией от души потешались над несчастным автором этого монументального произведения. Они сидели за кружевным столиком, лакомились печеньем и пирожными да изредка перекидывались ничего не значащими фразами или по инерции упражнялись в остроумии. Досада давно оставила хозяйку дома, она была спокойна и весела, а ее гость за день свыкся со своей ролью, чувствовал себя вполне уверенным и даже счастливым. Это был его первый вечер в странном городе, когда ему не хотелось домой и не думалось о возвращении. Дужкину нравилось слушать Розалию, тем более, что говорила она о пустяках, не требуя от него ни понимания, ни ответа.
— Вы помните мой портрет, Алек? — ласково спросила хозяйка дома и положила свою маленькую, удивительно изящную ладошку ему на руку.
— Конечно, помню, — утвердительно кивнул Саша и тут же соврал: — Очень хороший портрет. — В этот теплый вечер Дужкину хотелось говорить Розалии только приятные слова. От прикосновения ее руки в глазах у него слегка сместилось, а разнузданное воображение тут же начало рисовать продолжение приятной беседы вплоть до постели. Единственное, что удерживало Сашу от более сочных, интимных комплиментов — это боязнь ляпнуть какую-нибудь чушь и тем самым испортить установившееся благолепие.
— Вы должны мне помочь, Александр, — кокетливо произнесла хозяйка дома.
— Пожалуйста, — охотно согласился Дужкин.
— Завтра у Дэди… у профессора, день рождения…
— Вы хотите подарить ему свой портрет? — несколько разочарованно проговорил Саша.
— Нет, Алек. Я хочу подарить профессору одну вещицу, о которой он давно мечтает. Но… — Розалия сделала ударение на «но» и подлила в Сашину чашку чаю. — Но этот предмет можно купить только на городской барахолке. Вернее, даже не купить, а обменять. Некоторые вещи у нас невозможно приобрести ни в лавке, ни в универмаге. Их не отдают за бумажные деньги. Так вот, я хочу свой портрет обменять на телескоп. И вы, Алек, должны мне в этом помочь.
— Договорились, — натянуто улыбнулся Дужкин, прикидывая, сколько может весить картина с рамой размерами с кузов грузовика. — И не жалко вам портрета? — спросил он.
— Жалко, Алек. Вы же знаете — это память об одном человеке, к которому я очень хорошо отношусь. Обидно, что он оказался прохвостом и дураком. — Розалия немного помолчала и со вздохом добавила: — Да и художник он был так себе. Ну да ладно, Алек. Что уж теперь говорить…
— А картину вместе с рамой понесем? — как можно деликатнее поинтересовался Саша.
— Да, — ответила хозяйка дома. — Боюсь, что без рамы ее никто не поймет.
К огорчению Дужкина, вечер закончился лишь душевным рукопожатием. Размякший от близости Розалии и собственных фантазий Саша хотел было удержать свою опекуншу, сказать, как ему с ней хорошо, но Розалия опередила его:
— Не надо, Александр. Завтра у нас трудный день. Кстати, как вам Луиза?
Дужкин покраснел, будто его застали за каким-то очень постыдным занятием, и забормотал:
— Никак. При чем здесь Луиза?
— Она еще не показала ваш корабль?
— Какой корабль? — подняв взгляд на хозяйку дома, удивился Саша.
Не знаю, — пожала плечами Розалия, — какой там у вас: корабль, кораблик, лодочка, лодчонка… Впрочем, ступайте спать, Александр. Это я так. Устала, вот и заговариваюсь. Не забудьте, завтра мы идем на рынок.
ЕРУНДАНа барахолку Саша с Розалией собирались не торопясь. Они поздно встали, позавтракали, а потом с помощью Августины долго снимали со стены гигантский портрет и перетягивали его веревками. В результате из дома выбрались только около полудня.
Рынок располагался всего в полукилометре от центральной площади, но Дужкину эта дорога показалась более чем длинной. Как писал охочий до телесных наслаждений философ Эпикур: «Поблагодарим мудрую природу за то, что нужное она сделала легким, а тяжелое — ненужным». Если бы Саша знал это легкомысленное изречение, он нашел бы немало слов, чтобы возразить.
Как назло, день выдался жаркий, будто специально для того, чтобы помучить бедного Дужкина. Город тонул в мареве, и привычные очертания предметов струились, словно в текучей воде.