Дужкин стоял в стороне и делал вид, что рассматривает бронзовый подсвечник. Ему очень не хотелось красть телескоп, он надеялся, что толстяк окажется благоразумным и не уйдет от своего товара. Но владелец трубы после недолгого колебания все же заинтересовался гигантской позолоченной рамой.
Помня, как быстры на расправу жители этого города, Саша с тоской поглядывал на свою опекуншу и толстяка, которые медленно удалялись к выходу.
«Ну, дура! — мысленно ругался он. — Связался младенец с чертом!» При этом отказаться от задуманного или сбежать от Розалии и покрыть себя позором Дужкину не приходило в голову. Саша знал, что такое — чувство собственного достоинства и честь.
Как показывает жизнь, людей без чести не бывает. В каждом, даже самом, на первый взгляд, опустившемся человеке живет одна из разновидностей чести: мужская или женская, девичья или офицерская, рабочая, а значит, и интеллигентская, общечеловеческая или воровская — несть им числа. Бывает, правда, честь на некоторое время теряют, но при смене места жительства или места работы она естественным образом восстанавливается.
Случается, что честь отдают или ее лишают. Сколько угодно примеров, когда человек добровольно жертвует своей честью ради кого-то или чего-то, а бывает, от нее избавляются, если честь много задолжала. Долг чести — вещь довольно обременительная.
Известно, что честью можно торговать, а следовательно, и покупать ее. Честь можно запятнать, легко обидеть, и нередко это капризное существо заставляет человека совершать поступки во вред себе и своим близким.
Непрочная, маркая, обидчивая, продажная, вечная должница, но в то же время такая требовательная — честь удивительно неудобная штука… но греет. Всех греет. И каждый в меру своих сил бережет ее, а если не уберег, старается приобрести, не жалея ни сил, ни денег, а иногда и жизни. Желая сохранить честь, человек нередко рискует самым дорогим, что у него есть — жизнью, как, например, Дужкин.
Саша очень огорчился, когда увидел, что Розалия подает ему знак. Это означало одно: хватай телескоп и беги. Что он и сделал.
ФАНТАСТИКАСердце у Дужкина бухало так громко, что он не слышал позади себя ни выстрелов, ни криков. Перемахнув через высокую металлическую ограду, он интуитивно выбрал самый правильный путь — напрямик через кусты, прямо по нехоженому ворсу травы, по которой не ступала нога человека. Оставляя позади себя едва заметные следы, Саша бежал без оглядки столько времени, сколько ему позволили силы, ну а сил у него было немало. Дужкин несся мимо магазинов и ресторанов, юридических контор и спортивных залов. Затем он обогнул велодром и выскочил на совершенно прямую, но плохо асфальтированную улицу.
Наконец остановившись, Дужкин обнаружил, что находится на окраине города.
Как это часто бывает, окраина была похожа на деревню. В лужах огромными валунами дремали свиньи. Вдоль добротных заборов озабоченно бродили куры, утки и гуси, такие крупные и жирные, что Саша испугался — не уменьшился ли он сам в размерах. Дома были такими же, как и под Москвой, с той лишь разницей, что в каждом дворе стояло по трактору и грузовику. А рядом с автотехникой, словно на международной выставке, сияли на солнце никелированными ручками умопомрачительные музыкальные центры самых экзотических фирм. Они пели и играли на разные голоса, и эта музыкальная каша делала горячий воздух плотным, как облако вулканической пыли.
Облокотившись о забор ближайшего дома, Дужкин минут пятнадцать с хрипом выдыхал из себя горячий отработанный воздух, а когда мокрое от пота, разгоряченное тело остыло до нормальной температуры, он, вконец обессиленный, поплелся вдоль изгороди.
Злополучная труба болталась на ремешке у самого бедра и тем самым напоминала Саше о только что содеянном преступлении. Совесть почти не трогала его. Он только жалел, что согласился пожить у Розалии.
«Лучше бы остался у профессора, — раздосадованно думал он. — Тот все-таки не посылал воровать. Хотя кто его знает? Может, у Розалии тоже скоро день рождения».
Неожиданно кто-то окликнул Дужкина. Он поднял глаза и увидел перед собой Луизу, ту самую кроткую ночную красавицу, которую вечером он до беспамятства полюбил, а утром с такой же силой возненавидел. Ту самую утреннюю дурнушку, которой так безбожно врал всю ночь, а потом столь позорно сбежал.
Луиза стояла с большой хозяйственной сумкой в двух метрах от Саши и улыбалась ему так, будто не было ничего того, что Дужкин желал если и не исправить, то хотя бы забыть.