— Кто не дал? — спросил Ираклий.
— Стах.
Ираклий только похмыкал. Потом со значением взглянул на Мелани.
— Пойду, — сказала она. — У меня дел полно. Ираклий, у тебя полчаса, а потом выгоню, хоть ты и старейшина…
— Прекрасная женщина, — сказал Ираклий, когда Мелани вышла, и даже губами причмокнул. — А?
Бранд пожал плечами.
— Я, собственно, по делу зашел, — продолжил Ираклий, не дождавшись ответа. — Хочу знать: как ты посмотришь на то, чтобы занять место старейшины колонии?
Бранд открыл рот и со стуком захлопнул.
— А ты?
— Мне пора на покой, я старая развалина. — Ираклий невесело усмехнулся. — Болею. Знаешь, почему я к тебе раньше не зашел? Потому что лежал пластом вот за этой стенкой. Там такая же палата… Так как, ты согласен?
— А… Стах?
— Пусть остается на своем месте. Если потом решишь его сместить, я возражать не буду. Вообще-то вне кризисных ситуаций он по-своему хорош.
— Но я…
— Не годы делают человека старейшиной, ты мне поверь, — перебил Ираклий. — Старейшиной его делает умение навязать людям свою волю, а не вилять туда-сюда вслед за мнением большинства. Я этого уже не умею, а у тебя получилось. Ладно, не буду на тебя давить вот так, сразу… Но имей в виду: ты сейчас популярен, как никто, и за тебя проголосуют. Особенно если я сам выдвину твою кандидатуру, а я это сделаю, так и знай. А если ты откажешься, это будет свинство!
Бранд поколебался.
— Я подумаю… да не ерзай ты, сядь как следует. Я ноги подвину. Ираклий покряхтел, усаживаясь на койке поудобнее.
— Что нового? — спросил Бранд.
— Только что Стах передал: выследили и убили троих. По-моему, это последние на Большом материке, и он тоже так считает. Осталось прочесать Малый материк и острова, но вряд ли там прячется больше десятка-другого мирмикантропов. Дело техники, найдем.
— А наши… гости? Их не тронули, как я просил?
Ираклий опять покряхтел, похоже, не зная, какую интонацию придать голосу. Наконец развел руками и сказал просто:
— Ты был прав: они умерли. Сами. Вчера. В один день. Не понимаю, отчего. По-моему, просто отключились, как механизмы.
Бранд кивнул:
— Вне муравейника муравей долго не живет. Даже если его никто не съест, он погибает от одиночества. Два муравья протянут чуть дольше, но тоже неизбежно умрут спустя несколько суток. Десять муравьев — пожалуй, выживут. Почему так происходит — загадка.
— Откуда ты это знал?
— У меня в Доме хорошая мнемобиблиотека. Была. И здесь тоже ничего.
— Поэтому ты и настоял на том, чтобы не убивать пленников? — спросил Ираклий, искоса поглядев на Бранда. — Знал, что они умрут и так?
— Вот именно. Кроме того, мне приятно думать, что я сдержал слово.
— А я думал, что ты стареешь, но не умнеешь.
— В смысле?
— Становишься сентиментальным, вроде меня, старого дурака. Признайся, не жаль их, а? Хоть немного?
— Нет, не это. — Бранд качнул головой. — Да, они помогли нам, но хотели ли они этого? Враг есть враг, его надо уничтожать, для этого все средства хороши, аминь. Я подумал о другом… Мы одержали верх только потому, что сумели разбудить в мирмикантропах человеческое. Малую толику человеческого. А значит, мы гораздо уязвимее их, если взяться за нас как следует. До сих пор мирмикантропы побеждали нас своей силой, а не нашей слабостью. Если они когда-нибудь переймут наши методы — ты представляешь, что нас ждет? Подумай об этом.
Ираклий кивнул:
— Уже думал. По-моему, ты не прав. Что для нас естественно, то для них эрзац. То-то и оно. От естественного не умирают, а от эрзаца — очень даже… Ну ты сам подумай: тебя, лично тебя они могли бы подловить на любви?
— Нашел пример! — Бранд фыркнул. — Я уже старый, у меня внуки…
— Ты молодой и глупый. Вот женим тебя на Мелани, она тебе живо мозги прочистит. Дамочка боевая и с характером.
— На Мелани? — поднял бровь Бранд.
— Ты что, не видел, как она на тебя смотрит? — Ираклий ухмыльнулся, пустив по лысине лучики-морщины. — Ну и лопух, раз не видел. Может, надо тебе чего-нибудь в вену ввести, чтобы ты понял, что рядом ходит женщина специально для тебя? Внуки у него — удивил! И правнуки будут, и праправнуки. И дети будут — твои дети, а не только твоих внуков…
— Она выйдет за меня? — усомнился Бранд. — После того, что я предложил?
— А что такое?
— Мой план… Это ведь подлость, понимаешь? Самая настоящая подлость, пусть и по отношению к врагам. Все равно. Подлость — всегда подлость.
— Ты не подл, а трогательно наивен. И совсем не знаешь женщин. Она забудет, вот увидишь. Главное — это жизнь, ее продолжение в бесконечность, и женщины понимают это гораздо лучше нас с тобой… рабочих особей…
Ираклий давно ушел, а Бранд еще долго лежал, глядя в потолок, и улыбался. Всерьез говорил Ираклий насчет Мелани или нет? Вне всякого сомнения, старейшину в первую голову заботит процветание и преумножение маленькой колонии на планете под изменчивыми лучами микроцефеиды, — но только ли это? Может, в его словах есть доля правды?
И не подловил ли он уже Бранда на том же самом, на чем Бранд поймал и скрутил в бараний рог мирмикантропа?
А ведь это приятно, когда тебя ТАК скручивают в бараний рог… Посмел бы Ираклий сказать, что у Мелани удачные дети, у Бранда тоже, что они-де с Мелани генетически оптимальная пара — Бранд немедленно выставил бы его вон.
Тут другое.
И это не эрзац. Это настоящее.
Бранд улыбался, думая о будущем. Впервые за последний год он с удивлением открыл, что будущее есть не только у человеческой колонии — будущее есть и у него самого. Нет больше старого Дома — ну так что ж! Даже лучше, что его нет, — там слишком сильно пахло прошлым, и прошлое тянуло на дно, как неподъемный якорь. Можно начать все сначала. Хелен поймет и, наверное, одобрит. Почему бы нет?..
И род человеческий вопреки всему будет продолжаться. Но об этом мы думать не будем. Это получится само собой.
Литературный портрет
Андрей Синицын
ЭФФЕКТ СИНЕЙ ПАПКИ
Александр Громов, чью новую повесть вы тольно что прочитали, по оценкам большинства критиков-фантастоведов, очевидный лидер социальной научной фантастики в постсоветской словесности. И в самом деле, последовательность, с которой московский писатель отстаивает традиции социально-прогностической НФ в условиях повального «фэнтезийно-постмодернистского брожения», не может не внушать уважения. Читатели же давно подметили еще одно любопытное свойство творчества А.Громова. Об этом — эссе-расследование московского критика.
Человечеству угрожает смертельная опасность. Лично я в этом абсолютно уверен. И хотя всем известно, что обычно такая уверенность граничит с паранойей, ничего не могу с собой поделать.
Долгие годы длилась моя беспечность, пока случайная встреча все не перевернула. Я наслаждался жизнью в летнем кафе, когда передо мной возник «невысокого роста тщедушный лысоватый человечек с печально-бессмысленным лицом…» От неожиданности я расплескал свой кофе: «В чем, собственно, дело?»
Человечек дернулся и каким-то судорожным движением передал мне через стол синюю папку, которую, оказывается, все это время держал у себя за спиной.
— Вот, возьмите. Мне она больше не понадобится. Только помните, что бы ОН не написал, ЭТО обязательно сбудется, рано или поздно…
Я привстал, машинально взял папку и положил ее в свой портфель.
Александр Громов родился в Москве в 1959 году. Среднее образование получил в обычной советской школе, высшее техническое — в обычном советском вузе, МЭИ. По окончании института поступил на работу в обычный советский НИИ на должность инженера-радиотехника. В настоящий момент проживает недалеко от Крестьянской Заставы в собственной квартире вместе с женой и дочерью. Любит активный отдых: сплавиться на байдарке по порожистой реке. В многодневных походах закаляется его тело. Для души же у А.Громова есть собственноручно собранный телескоп, с помощью которого долгими подмосковными вечерами он всматривается в звездное небо.