«Голубые города» — вероятно, самая возвышенная и трагическая утопия 20-х годов. Она надолго стала символом недостижимости красивого будущего, утонувшего в серости, обыденности настоящего. В бреду видит будущее и умирающий поэт из рассказа Николая Асеева «Завтра» (1925). Он пытается представить себе грандиозные картины мира, в котором мог бы жить и выздороветь.
Как видим, в утопиях 20-х годов картины будущего часто возникают в воображении смертельно больных героев. Что ж, символика здесь прочитывается легко: больной, умирающий организм — современное общество, которое остро нуждается в позитивном обновлении.
В чудесной, возвышенной НФ-повести Андрея Платонова «Эфирный тракт», написанной в 1926—27 гг., но впервые опубликованной только в 1967 году, будущее тоже тесно соприкасается с настоящим. Казалось бы, человечество достигло небывалых высот в науке, ликвидированы границы и политические конфликты. Но почему тогда в этом «прекрасном и яростном» мире существует газета с названием «Беднота»? Значит, не все так благополучно в этом светлом будущем?
КОГДА СПЯЩИЙ ПРОСНЕТСЯ
Машина, техника связаны для нас с сознанием движения в социализм. Машина — условный рефлекс, который возбуждает образы борьбы, достижений, желаемого будущего.
В подавляющем же большинстве утопии 1920-х годов изображали либо процесс, либо конечный результат интеграции мирового сообщества во Всемирную Коммуну под началом Советской России. Правда, особое внимание уделялось не столько социальным процессам в обществе будущего, сколько успехам на научном фронте. Молодая республика делала ставку прежде всего на развитие промышленности. Поэтому неудивительно, что многие фантасты не призывали природу в союзники, а соперничали с нею. Позиция «Человек — хозяин природы» типична не только для НФ 20-х, но и для всей советской фантастики. Творимая в эпоху повсеместной электрификации и всеобщей увлеченности научными знаниями утопическая Россия виделась авторам, в первую очередь, как высокотехнологическое государство, где именно наука цементирует общество, от нее зависит все — и социальный уровень жизни, и духовный. Особой любовью среди утопистов пользовалось градостроительство. Одно из самых характерных, типических произведений той поры — роман Якова Окунева «Грядущий мир. 1923–2123» (1923). Земля XXII века — Всемирная Коммуна, всю планету покрывает Мировой Город: «Земли, голой земли так мало, ее почти нет нигде на земном шаре. Улицы, скверы, площади, опять улицы — бескрайний всемирный город…» В этом урбанистическом обществе все до предела унифицировано, даже люди ходят в одинаковой форме, и мужчины, и женщины на одно лицо — волосяной покров здесь не приветствуется. «Каждый гражданин Мирового Города живет так, как хочет. Но каждый хочет того, что хотят все…»
Похожий урбанистический, сверхтехнологичный счастливый мир «без людей» рисует Вадим Никольский в романе «Через тысячу лет» (1926). Кстати, историков жанра это произведение привлекает не столько панорамой технических достижений будущего, сколько пугающе точным прогнозом. Дело в том, что автор предсказал атомный взрыв именно в 1945 году!
Примерно ту же панораму мы видим в романе украинского писателя Дмитрия Бузько «Хрустальная страна» (1935). Здесь построение утопии стало возможно только благодаря изобретению необычайно прочного стекла — основы новой архитектуры и машиностроения. Куда привлекательнее выглядит будущее, придуманное В.В.Маяковским в утопической поэме «Летающий пролетарий» (1925), пропитанной яростной ненавистью к коммунальному, кухонному быту, уничтожающему человеческую личность, его свободный дух. Поэт переселяет людей из подвалов и коммунальных квартир — таких обычных в революционном мире 20-х — в небеса, в воздушные замки. С большим остроумием описал Маяковский будни гражданина XXX века.
В романах «Межпланетный путешественник» и «Психомашина» и примыкающей к ним повести «Ком-са» (все — 1924) Виктор Гончаров не решился изобразить мир победившего коммунизма, ограничившись развитым социализмом. Но опять же в мировом масштабе — экспансия СССР привела к образованию Союза Советских Федеративных Республик Европы, Азии, Африки и Австралии. А что же Америка? «Да! Америка, значит, до сих пор держится, но уже гниет на корню… скоро мы будем иметь федерацию республик мира». Похожую картину изобразил и Александр Беляев в «Борьбе в эфире» (1928): Советская Европа дает последний и решительный бой оплоту загнивающего капитализма — Америке. Беляев, как и Окунев, считал, что люди будущего будут абсолютно лысыми. Герой, современник Беляева, даже не сразу может отличить мужчин от женщин… Просто какой-то культ унисекса царил в фантастике 20-х! Хотя «Борьба в эфире» — это, скорее, роман-буфф, скрытая пародия на штампы коммунистической утопии, что и послужило причиной запрета книги.
Постепенно коммунистической утопии становилось тесно на Земле. Помните, как Гусев из толстовской «Аэлиты» мечтал о присоединении Марса к РСФСР? Идеи коммунизма шагнули в космос и в первой отечественной «космоопере» — романе Николая Муханова «Пылающие бездны» (1924). Автор нарисовал весьма впечатляющую панораму мира 2423 года. Уничтожены границы и расовые различия, человечество объединилось в Единую Федерацию Земли, подчиненную идеям Великого Разума. Заселена Луна и астероиды, установлен трехчасовой день, люди овладели телепатией, поэтому на улице предпочитают носить темные очки, чтобы никто не мог прочитать в глазах мысли; наконец, земляне научились с помощью эматориев воскрешать мертвых, и средняя продолжительность жизни увеличилась до 150 лет. Самое же примечательное, что в этой утопии распространены смешанные браки между землянами и марсианами — нашими союзниками и одновременно коммерческими конкурентами. В контексте истории НФ весьма занимательна находка Муханова относительно имен людей будущего. Например: Омер Амечи, где Омер — имя, а фамилия указывает на место рождения: Америка, Чикаго. Или такие имена — Гени Оро-Моску, Альби Афрега, Роне Оро-Беру. Что-то знакомое звучит в этих именах, да? Разумеется, все мы читали «Туманность Андромеды» И.А.Ефремова, а видный философ и фантаст наверняка читал сочинение Муханова.
Фантасты тех далеких лет, вырисовывая монументальные полотна коммунистического далека и нередко проявляя чудеса безудержной фантазии по части технологических достижений, так и не смогли подняться до социального анализа грядущих перемен, более или менее отчетливо выстроить социальную структуру общества будущего, не говоря уже о том, чтобы показать духовную жизнь обитателей выдуманного мира. Слишком сложной оказалась эта задача. Даже в лучших, с точки зрения художественной наполненности, образцах коммунистической утопии — романах Яна Ларри «Страна Счастливых» (1931), Михаила Козырева и И.Кремнева «Город Энтузиастов» (1931) и Александра Беляева «Звезда КЭЦ» (1936) — человеческая составляющая схематична, она едва угадывается за картинами общего плана. В основном же это были экскурсии по миру будущего — таковы романы Сергея Боброва «Восстание мизантропов» (1922), Федора Богданова «Дважды рожденный» (1928) или слащаво-радостная картина коммунистической утопии, где пионерами стали все дети Земли, придуманная Инокентием Жуковым в повести «Путешествие звена «Красная звезда» в страну чудес» (1924).
Ущербность утопической литературы чувствовал и ведущий фантаст тех лет А.Р.Беляев: «Самое легкое, — писал он в одной из статей, — создать занимательный, острофабульный научно-фантастический роман на тему классовой борьбы. Тут и контрасты характеров, и напряженность борьбы, и всяческие тайны и неожиданности. И самое трудное для писателя — создать занимательный сюжет в произведении, описывающем будущее бесклассовое коммунистическое общество, предугадать конфликты положительных героев между собой, угадать хотя бы две-три черточки в характере человека будущего. А ведь показ этого будущего общества, научных, технических, культурных, бытовых, хозяйственных перспектив не менее важен, чем показ классовой борьбы. Я беру на себя труднейшее».