— Это грязные деньги! Грязные, греховные деньги!
— Ты брала их у меня и не спрашивала, откуда они.
— Если бы мы только знали!..
— Разве вы хоть раз спросили, где я их достаю?
— Ты должна была сама все рассказать.
— Что толку, если вы не хотели знать? Не хотели и боялись!..
На это матери нечего было ответить, и она снова показала пальцем на револьвер — как на единственное неоспоримое доказательство моей порочности.
— Ты когда-нибудь… пользовалась им?
— Нет, — ответила я с вызовом. Только попробуй назвать меня лгуньей, всем своим видом говорила я.
— А ты… смогла бы? Например, вчера ночью?..
— Да, — ответила я. — Я бы и выстрелила, если бы знала, что это поможет.
— Что с тобой случилось, Тенделео? — Мама с горечью покачала головой. — Что мы такого сделали, в чем провинились?
— Вы не сделали ничего, — ответила я. — В том-то и беда. Вы сдались, опустили руки. Ты тоже сидишь здесь, как он… — Я указала на отца, который так и не произнес ни слова. — Вы оба сидите и ничего не делаете, только ждете, что Бог вам поможет. Но если бы Он мог, разве Он наслал бы на нас чаго? По его милости мы все едва не превратились в напуганных, жалких нищих!
Только тут мой отец поднялся со своего продавленного кресла.
— Тебе придется уйти из этого дома, — сказал он очень тихо, и я удивленно вытаращилась на него. — Собирай свои вещи и уходи. Сейчас же. И никогда, никогда не возвращайся. Ты больше не принадлежишь этой семье.
Вот как получилось, что с рюкзаком за плечами, с револьвером, заткнутым за пояс джинсов под одеждой, и толстой пачкой денег в ботинке я ушла из родного дома. Мой путь лежал через весь поселок Воинствующей Церкви, и, шагая к шоссе, я чувствовала, что из каждого окна, из каждого домика и каждой палатки на меня устремлены десятки глаз.
В тот день я узнала, что христиане тоже могут смотреть, как трущобные.
Я поселилась в клубе — в крошечной каморке, которую нашел для меня брат Дуст. Кажется, он решил, что благодаря этому обстоятельству у него появился реальный шанс со мной переспать. В каморке скверно пахло; по ночам в ней было невыносимо шумно, к тому же мне частенько приходилось уступать ее проституткам, чтобы они могли заняться своим ремеслом, но зато эта комнатка была моей, и я считала себя свободной и счастливой.
Но отцовское проклятие продолжало тяготеть надо мной. Я не находила себе покоя. Я обвинила родителей в том, что они ничего не предпринимают, но что сделала я сама? Что я стану делать, когда придет чаго? Какой у меня план? Между тем дни летели за днями, и граница чаго подошла уже к Муранге, к водопадам Ганья, к Тике, и каждый раз, думая об этом, я вспоминала о родителях и сестре.
Правительство погрузилось в машины и отбыло в Момбасу — колонна грузовиков и лимузинов тащилась мимо кафе на авеню Хайл-Селасси, где я пила свой утренний курьерский кофе, добрых полтора часа. Размалеванные пикни носились по улицам, паля во все стороны трассирующими пулями, пока бронетранспортеры ООН не прогнали их. Однажды я несколько часов просидела в придорожном кювете, спасаясь от шальной пули и прислушиваясь к перестрелке, которую две соперничавшие банды затеяли из-за двух угнанных бензовозов. Несколько раз я поднималась на смотровую площадку ретранслятора «Муа Телеком» и смотрела, как над пригородами встает черный дым пожарищ и как еще дальше, на севере и на юге, где над пестрым одеялом палаточных городков и бидонвилей дрожит раскаленное марево, пламенеют не по-земному яркие краски чаго. Наконец настал день, когда все газеты — те, которые еще выходили — написали, что 18 июля 2013 года стены чаго сойдутся, и Найроби перестанет существовать. Где же спасение, спрашивала я себя. Где искать его?
Брат Дуст сказал: в себе. В своем духе.
Но что мне делать, я по-прежнему не знала.
Когда умирает человек, конец виден сразу. Грудь в последний раз опускается и не поднимается больше. Перестает биться сердце. Кровь остывает и сворачивается. В глазах гаснет последний отблеск сознания. Гораздо труднее сказать, в какой момент умирание начинается. Быть может, тогда, когда организм начинает стареть? Или когда в нем появляется первая переродившаяся раковая клетка? А может, человек начинает умирать с той самой минуты, когда, передав свою ДНК потомству, превращается в генетический излишек? Или с той минуты, когда появляется на свет? Это, по крайней мере, имеет смысл. Один государственный служащий рассказывал мне, что, выписывая свидетельство о рождении, он должен был сразу же заполнить бланк справки о смерти.