— Знаешь, а мне даже понравилось. В чем-то, — сказала Маришка.
— Ну, этот цветодифференцированный мир, в котором ничего плохого нельзя скрыть. Налево пошел — зелененьким стал. Перекормил слепенькую старушку грибами — сам покраснел и покрылся белыми пупырышками, как мухомор. Разве не здорово?
— Да уж, — нейтрально реагировал я, не вполне понимая, о чем речь.
— Слушай… А как быть с цветными от рождения? Китайцами, например. А негры? Интересно, на них это тоже распространяется? Ты видел когда-нибудь… О! — Маришка вдруг остановилась, пораженная, и прижала ладонь к губам. — Помнишь, в наших общагах, кажется, в «шестерке», жил рыжий негр? Ну, у него волосы были рыжие, и лицо чуть-чуть отливало красным. Помнишь?
— Помню.
— Так вот, я только сейчас поняла, что он — не просто альбинос.
— Маришка сделала «страшные» глаза и понизила голос. — Он — маньяк-убийца! Многосерийный! Серьезно говорю, без ножа зарежет. Помнишь, однажды мы зашли в «таракановку», а он там блины ел? Одной ложкой придерживал блин на тарелке, а другой отрезал от него кусочки. Тупой столовой ложкой, представь! Чем не маньяк?
— Ну, ножей в «таракановке» никогда не водилось, — напоминаю.
— Вилки бывало появлялись, но только в начале осени.
— Правильно, должны же первокурсники как-то обживаться… А напиток пепсикольный? Помнишь, в меню иногда откровенно писали: «напиток пепсикольный». Попробуешь — он и есть! Процентов тридцать пепси-колы, остальное — вода…
Подсвеченная громада ЦДЭ на расстоянии напоминала гигантскую
подстанцию: света много, а окон нет. Мы двигались не спеша по Татарскому мосту. Маришка лавировала между лужами, стараясь пройти где не посуху, там по мелководью, чтобы не замочить полусапожки, и все вспоминала, вспоминала, вспоминала… Разминала речевой аппарат перед завтрашним эфиром. А я лишь время от времени вставлял в ее ностальгический монолог свое «Да помню я, помню!», глядя, как сбросившая ледяной панцирь река маслянисто скользит под нами, далекая и неслышная из-за шума проносящихся по мосту машин.
Наверное, поэтому я не сразу уловил те изменения, которые произошли с Маришкой. Если, конечно, они происходили, то есть совершались во времени, а не возникли внезапно и вдруг.
Когда после очередного «Помнишь?» я взглянул на нее, мне показалось сперва, что это лучи прожекторов наложились на слепящий' свет противотуманных фар встречного джипа и сыграли с моим зрением нехорошую шутку. Но вот джип промчался мимо, а наваждение не прошло, так что я на мгновение утратил чувство реальности и, качнувшись, остановился на полушаге, в то время как Маришка продолжила идти вперед, разговаривая сама с собой и — ничего не замечая!
— Марина! — позвал я. — Ты вся фиолетовая!
Остановилась, обернулась, состроила хитрую мордочку.
— Все ты путаешь, Тинки-Винки! Это ты фиолетовый. Ляля — желтая.
— Марина! — тупо повторил я. — Ты вся фиолетовая!
— Умница, Тинки! — продолжала дурачиться она. — Все телепузики знают, что шутка, повторенная дважды, становится в два раза…
И тут ее взгляд упал на ладони, сложенные для шутливых аплодисментов.
Маришка вскрикнула. От испуга или восторга — у нее это всегда получается одинаково. Взметнула вверх рукава куртки, оголяя предплечья. Нагнулась, чтобы разглядеть колени.
— Я что, вся такая? — спросила дрогнувшим голосом.
— Вся, — подтвердил я.
— И лицо?
Я только кивнул. Это-то и было самым страшным. Стоял в трех шагах от нее, огромный и тупой, как Тинки-Винки, и не знал, чем помочь. Только кивал в ответ и бормотал:
— Даже волосы.
— Ужас! — сказала Маришка и поправила плащ. — Это все чай!
Я немедленно вспомнил маленькие запотевшие стаканчики на подносе и предостерегающий шепоток писателя. Но все-таки сморозил — от растерянности:
— Какая связь? Чай был красный, а ты — фиолетовая…
— Ты не понимаешь. Ты вообще слушал, что говорил толстяк на сцене?
В этот момент она снова была сама собой — супругой, заботливо вправляющей своему мужу-тугодуму вывихнутые мозги. Но при этом — непереносимое зрелище! — оставалась до корней волос, до кончиков ногтей и до белков глаз — фиолетовой. От макушки до пяток, различие наблюдалось только в оттенках. Глаза и губы были светлее кожи лица. Еще светлее — волосы и ногти. Они как будто светились в подступающих сумерках.
— Пытался. Меня писатель отвлекал. Пока слушал — вы вроде заповеди выбирали. Демократическим путем.
— Заповеди… — Ее зубы обнажились в усмешке. Мне уже доводилось видеть такие зубы — в детстве, у бабушки на даче, в обломке зеркала, пристроенном над рукомойником. В дни, когда поспевала черника. — А что такое цветодифференцированная эсхатология — понял? Дай сюда календарик!