Пришлось тормошить снова.
— Мари-иш… Пашка сейчас приедет.
— Скоро? — На челе застыла складочками невыразимая мука.
— Не знаю. Судя по скорости езды, в любой момент.
Маришка картинно затрепетала ресницами, балетно раскинула руки, издала опереточный, то есть музыкальный, но несколько наигранный стон — и начала постепенно отходить ото сна.
— Ну, а ты, княжна, чего молчишь?
Пашка с неестественно прямой спиной восседал на табуретке. В сером, с намеком на голубизну костюме, словом, в штатском. Стрелочки на брюках топорщились параллельно друг другу, перпендикулярно полу.
Прилично устроился сокурсник. Ходит в цивильном, складная трубка распирает грудь, на уголке стола примостилась пухлая визитка коричневой кожи. Очки заменил на невидимые линзы, но глаза остались прежними… глазами бешеного кролика.
Сейчас они испытующе пялились на Маришку.
— А что тут скажешь… Шура все правильно рассказал.
— И фамилию так называемого доброго самаритянина ты тоже не запомнила?
— Да я и в лицо его не очень… Глаза почти все время закрывала. Только он не добрый, он толстый.
— А чай? Ты не заметила в нем ничего странного? Какого-нибудь необычного привкуса?
— Да никакого привкуса! Говорю же, даже сахар пожадничали положить. Я и выпила всего грамм сто.
— И как скоро после употребления напиток подействовал? — спросил Пашка по-протокольному.
— Минут сорок, — я поспешил помочь следствию. — И через столько же примерно все закончилось. Само собой.
— И больше…
— Ничего такого, — закончила Маришка. — Слава Богу… и пломбиру.
— Кстати, не исключено, — серьезно согласился Пашка. — Вспомните, как Распутина не смогли отравить из-за пирожных с кремом.
— Лучше б пирожных! — Маришка обняла себя за плечи и шмыгнула носом. — А так я, кажется, простудилась. Килограмм мороженого уплести… Бр-р-р-р!
— Ладно, будем надеяться, чем бы там ни опоили княжну под видом чая, это был препарат одноразового действия. Хотя сходить на обследование все равно было бы невредно.
— Куда? — спросила Маришка. — В поликлинику или в церковь? И что сказать? Доктор, я согрешила? Я слишком много болтала языком и от этого стала похожа на баклажан?
Пашка недовольно наморщил свой муравьиный, читай — вытянутый и сужающийся к макушке, лоб и заметил:
— Ты и сейчас говоришь немало.
— Угу, — сухо согласилась Маришка и, отвернувшись к мойке, пустила воду и стала сосредоточенно намыливать чашку из-под кофе.
Потеряв основного свидетеля, Пашка переключился на второстепенного.
— Вот эту часть твоего рассказа я, честно говоря, понял меньше всего, — признался он. — При чем тут какое-то наглядное греховедение? Для наглядности вам бы в чай сыворотку правды впрыснули, для развязки языка. Вот тогда бы вы сами друг другу все рассказали, как на духу: кто согрешил, когда и сколько раз. Тут же принцип действия иной, замешанный на идиосинкразийной реакции.
Маришка фыркнула. Когда-то она заявляла мне, что у нее аллергия на слово «идиосинкразия». И наоборот.
— Почему, собственно, пустословие? — продолжил Пашка. — Потому что княжна, прежде чем… — короткая пауза, — скажем так, сменить цвет, о чем-то… — пауза подлиннее, — скажем так, долго и увлеченно разглагольствовала? И потому что именно фиолетовым цветом, в соответствии с каким-то там «календариком», Господь Бог маркирует пустословов? Вы его, кстати, не потеряли — календарь? Мне бы взглянуть.
Я перестал подпирать спиной дверцу холодильника, послушно прошаркал в прихожую, на ходу пожимая плечами. Может, и вправду совпадение. А вот Пашка — молодец, сразу отделил зерна от плевел, мистическую бутафорию от криминала, совсем как Атос. «Сударыня, вы пили из этого бокала?»
— Ага, уже что-то. Положи-ка вот сюда, — потребовал Пашка, и я опустил на пластиковую столешницу нашу единственную улику, прямоугольник из плотной гладкой бумаги. Сейчас это закладка.
Не прикасаясь руками, Пашка ссутулился над столом, мгновенно утратив горделивую осанку, и вроде бы даже обнюхал цветную полоску, поводя носом, как кролик, почуявший морковку.
— Ну ладно, не убий, не укради… Это я могу понять и даже одобрить. Но зависть-то! — Он поднял глаза от стола. — Разве это грех? Это вёдь даже не поступок, а свойство души, черта характера.
— Грех, причем один из основополагающих, — уверенно ответила Маришка, протирая концом перекинутого через плечо полотенца рюмку из цветного стекла — напоминание о вчерашнем снятии стресса. — Сама по себе зависть, затаенная в душе, безвредна. Но именно она, вырвавшись на волю, становится первопричиной большинства предосудительных поступков. Только не думайте, что это я придумала. Это все толстый вчера…