— Вот тут ты прав, — заметил Игнат. — Не во всем, разумеется, но в том, что касается сектоида. Уборщица несомненно знает его лучше, чем пыталась показать, это у нее на лице написано. Не исключено, что как раз сейчас она собирается нажаловаться своему наставнику на трех молодых людей, которые довели старую до греха и бросили. На твоем месте, имей я нужные связи, я попробовал бы проследить за ней.
Под нужными связями, надо полагать, Игнат подразумевал Пал Михалыча. Ну-ну… Я буквально услышал объявление, передаваемое по «громкой связи». «Внимание, всем постам! Задержать синюю старушку. Повторяю…»
— Не знаю, возможно, у сектоида, которого ты называешь самаритянином, в этом плане больше возможностей, чем у простых смертных, другой, так сказать level of experience, — размышлял Игнат. — Но во-обще-то прощать должен именно тот, кого обидели. И каяться имеет смысл лишь перед ним, таковы правила.
Сектоид… experience… правила… Я позволил себе осторожный упрек:
— Ты говоришь обо всем этом, как о какой-нибудь компьютерной игре!
— Естественно, — спокойно реагировал Игнат. — Что еще, по-твоему, представляет собой наша жизнь? — Он с намеком развернулся вполоборота и по-совиному подмигнул.
— Легко считать жизнь игрой, сидя в безопасности на трибуне, попивая пиво.
— Отчего же на трибуне? — В серых глазах писателя вспыхнули огоньки, но отнюдь не веселья. — Мы оба были там, — строго сказал он. — Слушали проповедь, благоразумно воздерживались от угощения, шевелили большим пальцем ноги в ботинке, чтобы не поддаться гипнозу. И тем не менее оказались на игровом поле. Оба — я и ты. Разница лишь в том, что я уже отбил свой первый мяч, а ты еще не дождался паса.
— Первый мяч?
Игнат ответил не сразу. Сначала он встал и, сделав два шага к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. По взлетному полю весенней непроснувшейся мухой полз самолет — медленно, безнадежно, как будто и не надеясь взлететь. Не думаю, что Игнат видел его. Мне кажется, в тот момент он не замечал ничего, кроме собственных мыслей.
Писатель еще не раскрыл рта, а мне уже заранее не нравилось то, что он собирается сказать. Хотелось заткнуть пальцами уши, или спросить Игната о его творческих планах, или даже встать и уйти, потому что было что-то в его расслабленной позе и в том, как настойчиво он подчеркнул это «я и ты» — что-то, внушающее беспокойство. Некая обреченность…
— В понедельник я поднялся ни свет ни заря, чтобы отвезти рукопись в издательство, — поведал писатель. — Мысль была: если вдруг не обломится, получится неплохой подарок самому себе на день рождения.
Нет, что ты, не настолько я оперативен. Рукопись все та же, это издательство другое.
Одним словом, встал, чаю выпил, проник в автобус. Проехал минут двадцать — и тут через два человека от меня началось какое-то шебуршение. Я шею вывернул, смотрю — деду одному плохо стало: глаза закрыл, за грудь держится. Его, конечно, сразу усадили, сгрудились вокруг. Бросились открывать окна, чуть не повылавливали от усердия, сразу холодно стало, как в реанимации. Советы наперебой дают, «Есть здесь врач?» выкрикивают, пенсионерки по сумкам шарят валидол с нитроглицерином. Я не вмешиваюсь, медицинского образования у меня нет, сердечных капель тоже, стою на месте, не увеличиваю сутолоку. Справились без меня: дали две таблетки под язык, немного успокоились. Дед глаза открыл, оклемался. Толпа отхлынула, распределилась ровнее, снова стало тесно. Через полчаса дотряслись до «Северо-восточной».
Я выскочил на улицу, глянул на часы на столбе. Минутная стрелка торчала вбок, как перекладина у виселицы, намекала: опоздаешь, плохо будет. Ну я и припустил. Тут из средней двери дед вышел, которому плохо было. Не сам вышел, какая-то старушка его под руку поддерживала, видно, так и не стало деду хорошо. Старушка запричитала: «Помогите, пожалуйста, кто-нибудь! Хотя бы поддержите!» — но куда там! Пассажиры, еле дождавшись, пока дед с бабкой выберутся из автобуса, высыпали следом и быстрым шагом заспешили к метро. А я шагал среди них, окруженный с четырех сторон, как подконвойный арестант, и думал: куда же ваша доброта подевалась? Неужели только от скуки, от вынужденного безделья возникает в вас желание помочь ближнему? Поделиться бесплатным советом или «запаской» из припрятанной у сердца склянки? А стоит измениться ситуации — и вы немедленно вспоминаете о делах поважнее? Ну ладно я — я действительно опаздываю на встречу, очень важную — с главредом издательства.
Так думал я, шагая мимо ларьков с пивом и бабушек с тюльпанами ко входу в метро, и с каждой новой мыслью шаги мои становились короче.