Я отпустил Маришку, и она осталась на месте, не убегала и больше не дралась. Просто стояла и смотрела, как будто мы давно не виделись.
Итак, вот и до меня докатилась эта волна. Сработала бомба замедленного действия. Пробился наружу еще один росток из тех семян, что заронил нам в души добрый самаритянин.
Но.за что? Я знаю, обмануть самого себя проще простого, но в дан-ном-то случае обмана нет. Не прелюбодействовал и даже не планировал. Да и как вы представляете себе любовное действо в переполненной маршрутке, где даже сесть по-человечески невозможно? Хотя…
— Не усугубляй, — посоветовала она, вглядываясь в мое лицо. — Ты и так уже зеленый, как крокодил Гена.
— Что?
— Я говорю: кончай думать о своей головоногой! У тебя же все на лице написано!
— Нормальные у нее ноги, — рассеянно возразил я. — Не длиннее твоих.
И подумал: «Неужели теперь пара пристальных взглядов и фривольных мыслей — уже прелюбодеяние? Но ведь тогда…»
— Эй! — отчаянно крикнул я и бросился к проезжей части. — Стой! — Но поздно. Маршрутки давно простыл и след.
Некоторое время я тупо смотрел вслед потоку машин, спешащих в сторону метро. Затем прошел мимо Маришки и потерянно опустился на низкую металлическую оградку, отделяющую газон от тротуара.
— Вспомнил, что не взял телефончик? — глумливо поинтересовалась Маришка.
— Как я теперь? — спросил я оптимистичным, как у ослика Иа, голосом. — Всю жизнь таким буду? Где я ее найду, чтобы извиниться? Дай зеркальце!
Зеленый! Весь, даже лицо. Бледно-зеленое, но все равно… С такой рожей — хоть в Гринпис, хоть на собрание уфологов!
И тут какой-то паренек, то ли ненаблюдательный, то ли бесстрашный, остановился рядом и сказал: «Здравствуйте!», еще не подозревая, насколько он не вовремя.
Я бросил на него унылый взгляд, Маришка тоже покосилась недобро, но паренек, ничуть не смутившись, бодро продолжил:
— Мы — представители «Церкви Объединения», собираем пожертвования для детей. Если вы в состоянии помочь хоть чем-нибудь…
— Нормально! — сказала Маришка. — А конфетой угостить?
— Конфетой? — Легкая растерянность отразилась на лице паренька. Он полез в карманы куртки — один, другой, с сожалением признался: — Нет. Кончились. А вы не хотите… — Протянул мутноватое фото годовалых тройняшек, при ближайшем рассмотрении — вполне благоустроенных.
— Нет конфеты, — нет благотворительности, — резко заявила Маришка.
— Вы не понимаете, — заволновался паренек, — у этих детей проблемы…
«Возможно, — подумал я, — эти дети действительно нуждаются в помощи. Но если я передам деньги этому молодцу, до детей они все равно не дойдут. Следовательно, отказывая ему, я не остаюсь равнодушным к проблемам детей. — И на всякий случай добавил: — Бедненьких…»
— Все мы чьи-то дети, — заметила Маришка. — И у всех проблемы. У нас с мужем, например, есть плохая черта. Мы как угодно меняем цвета. Бываем по очереди разного цвета: он вот — зеленый, я — фиолетовая…
— Копирайт — Успенский, — сказал я в сторону, но паренек меня уже не услышал. Он спешно ретировался, должно быть, разглядел наконец цвет моего лица.
— Где же мне ее искать? — повторил я удрученно.
— Уже соскучился? — умилилась Маришка и продолжила совсем другим, спокойным и незлым тоном: — Ей-то что? Ей, может, даже импонирует твое внимание. Ты у меня прощения проси.
Она присела рядом на витую оградку газона и закрыла глаза, словом, всем видом показала, что изготовилась слушать.
— Думаешь? — вспыхнул я надеждой. — Ну, тогда… извини, — сказал и удостоился благосклонного кивка.
— Ты кайся, кайся.
Жадно взглянул в зеркальце. Но нет, должно быть, искупить грех не так просто, как совершить.
— Я, — подумав, добавил, — не нарочно…
Каяться пришлось долго. Наверное, до тех пор, пока раскаяние не стало совершенно искренним. Я, не утаивая, рассказал ей все: про ее старую прическу, про ноги и про то, что чем меньше остается помех и препятствий на пути счастья двух влюбленных, тем им почему-то становится не легче, а скучнее. И по окончании рассказа услышал Маришкин притихший голос:
— Ладно, прощаю. Но, честное слово, не могу понять, почему ты должен в этом каяться. Ведь не было никакого преступления — абсолютно! И вообще, — она потупилась, — есть в этой системе наглядного греховедения кое-какие несоразмерности.
— Ты хотела сказать, несуразности?
— Их тоже хватает, — согласилась Маришка.
В очередной раз взглянув в зеркальце, я заметил, что утром, торопясь в кино, забыл побриться. Других странностей на моей физиономии не обнаружилось.