— Извини, сначала я подозревал тебя, Хорнер, — сухо пробурчал он. — Зато, клянусь Богом, тебе повезло, что я вздумал за тобой приглядеть, и поэтому предотвратил очередное злодеяние.
— Привет, сержант, тронут вашим вниманием. Но я еще не все объяснил. Если изволите присесть, я быстренько закончу.
Он коротко кивнул и сел у двери, так и не выпустив пистолета.
Я поднялся с постели и подошел к Даме.
— Видишь, милашка, я так и не сказал, у кого в действительности были снимки твоего носика. У Болтая, и как раз в тот момент, когда ты его прикончила.
Идеально гладкий лоб пересекла очаровательная морщинка.
— Не понимаю… я велела обыскать тело.
— Да, потом. Но первой до Жирняка добралась Королевская Рать. Копы. И один из них прикарманил конверт. Думаю, стоило суматохе улечься, и тебя снова начали бы шантажировать. Только на этот раз ты бы не знала, кого убивать. И я должен покаяться перед тобой.
Я нагнулся, чтобы завязать шнурки на туфлях.
— В чем именно?
— Напрасно инкриминировал тебе попытку подставить меня сегодня днем. Это не твоя работа. Стрела принадлежала парню, который в моей школе был первым лучником. Я в любую минуту распознал бы и тонкую работу, и непревзойденное мастерство. Не правда ли, — спросил я, поворачиваясь к двери, — Воробей О’Грейди?
Признаюсь, я только делал вид, что завязываю шнурки, а тем временем подхватил с пола пару пирожных с джемом и теперь с силой подбросил их в воздух, едва не разбив единственную лампочку. Участники драмы отвлеклись на долю секунды, но именно этой доли мне вполне хватило, и когда Дама Бубен и Воробей О’Грейди принялись самозабвенно палить, превращая друг друга в решето, я благоразумно смылся.
В моем деле самое важное — позаботиться о Номере Первом.
Мирно жуя пирожное с джемом, я вышел из дворца на улицу. Остановился возле урны, пытаясь сжечь конверт с фотографиями, который мимоходом вытащил из кармана ОТрейди, но ливень хлестал с такой силой, что бумага не загоралась.
Вернувшись в свой офис, я позвонил в туристический совет и заявил протест, каковой был отвергнут. «Дождь необходим фермерам», — отрезали они, а я в ответ посоветовал им, как поступить с этим самым дождем.
Они сказали, что времена нынче повсюду тяжелые.
И я согласился.
Генри Лайон Олди
ЦЕНА ДЕНЕГ
…IV-м указом совета Отцов-Основателей каждому младенцу, рожденному в пределах вольного города Гульденберга, будь он чадом бургомистра или незаконнорожденным отпрыском бродяжки, от щедрот казны отписать незамедлительно в беспошлинное владение пансион, достаточный для беспрепятственного достижения полного совершеннолетия и еще на три года сверх того; а ежели магистрат преступно промедлит в сем деле, так бить виновника плетьми у позорного столба в назидание…
Монетка
на дне.
Мне?
У Петера болели пальцы, а в глотке поселился колючий еж.
— Играй!
Он играл.
— Пой!
Он пел.
А Юрген пил и плясал вторую неделю без просыпа. Маленький, сердитый, с птичьим хохолком на макушке, бывший стряпчий Хенингской ратуши, а теперь никто, Юрген Маахлиб вколачивал каблуки в половицы, лил «Глухого егеря» в ликер бенедиктинцев, полезный от разлития флегмы, красную малагу — в золотую данцигскую водку, смешивал, взбалтывал, булькал, хлюпал, опрокидывал адскую смесь в пиво, темное, густое, с шапкой седой пены, и хлестал кружку за кружкой, наливаясь граненым, хрустальным безумием. Там, где любой другой свалился бы под лавку, Юрген на эту лавку вскакивал и бил шапкой оземь; там, где портовый грузчик, дикий во хмелю, охнул бы и упал щекой в миску кислой капусты, Юрген кормил этой капустой всю харчевню задарма, и посмей кто отказаться! — пришлось бы пить страшную откупную чару, после которой чертов пьяница поминался трехъярусной бранью, и то лишь сутки спустя.
На лице маленького человека застыла, словно примерзла, брюзгливая гримаса: с ней он плясал, с ней пил, с ней проваливался в краткий, тревожный сон, чтобы опять вынырнуть к буйству. «За что?» — спрашивало лицо или кто-то трезвый, больной, скрытый за окаменелыми чертами — как честный обыватель, схваченный по облыжной клевете, упрятанный за решетку «Каземата весельчаков».