Мы подошли к самому краю времени, которое называется «настоящее». Дальше распахивается неизвестность с именем «будущее». Оно накатывается на нас, как цунами, вырастая от мелкой, почти незаметной волны до гигантского гребня, скрывающего половину неба.
Можно ли заглянуть в сердце бури? Можно ли разглядеть хоть что-нибудь за надвигающейся пеленой неизвестности? Можно ли, наконец, хоть что-нибудь предпринять, чтобы последствия апокалиптического урагана были менее сокрушительными?
От ответа на эти вопросы зависит сейчас очень многое.
* * *Из определения будущего как фазы развития, принципиально отличающейся от предшествующей, следует одно важное качество этого состояния времени, которое отсекает от него сразу целую область умозрительных спекуляций. Сформулировать его можно так: будущее предсказать нельзя. Идея будущего — это идея, абсолютно противоречащая настоящему. Идея «безумная», если пользоваться определением Гейзенберга. Будущее — это некая принципиальная новизна. Оно всегда не такое, как мы его, себе представляем. Если будущее предсказать можно, если удается сделать подробный и точный прогноз каких-либо предстоящих событий, значит мы имеем дело не с будущим, а с продолженным настоящим, само же будущее от прогностического обобщения ускользнуло, оно осталось вне рамок и вскоре проявит себя самым неожиданным образом.
Собственно, об этом свидетельствует вся история человечества. Вряд ли первобытные люди, охотники и собиратели плодов и корней, могли представить себе, что будут когда-нибудь вскапывать землю, бросать в нее семена растений, а потом много месяцев ждать, чтобы собрать те же самые семена. Это показалось бы им неимоверной глупостью. Зачем закапывать в землю то, что можно съесть прямо сейчас? Точно так же древние греки или древние римляне, несмотря на высочайший для того времени уровень развития науки и техники, не могли даже вообразить, что основную физическую работу будут осуществлять не рабы, «говорящие орудия производства», а железные механизмы, дышащие огнем и дымом, хотя шар Герона, прообраз паровой машины, был изобретен еще в I веке нашей эры.
Средневековье не могло представить себе промышленного электричества, девятнадцатый век — авиации и транспорта с двигателями внутреннего сгорания, а зачинатели вычислительной техники в середине двадцатого века даже не догадывались о том, что порождают «компьютерную революцию», «экономику знаний» и «информационное общество».
В свое время один из российских фантастов так сформулировал эту проблему. Существует три вида будущего: будущее, в котором хочется жить (здесь, насколько можно судить, подразумевались утопии; хотя стоит ли жить в утопиях — вопрос достаточно спорный); будущее, в котором жить не хочется (здесь имелись в виду антиутопии); и будущее, о котором мы ничего не знаем. Так вот, если первые два вида будущего представляют собой типичное «продолженное настоящее»: они образуются экстраполяцией, «переносом вперед» главных проблем современности, то третий вид — «будущее, о котором мы ничего не знаем» — это и есть реальное будущее, непрерывно вторгающееся в настоящее и преобразующее его в нечто совершенно иное.
Определим, что мы понимаем под предсказанием. Под предсказанием мы понимаем не любое высказывание о будущем, пусть даже сделанное в самой яркой литературной форме, а лишь такое, которое соответствует определенным параметрам. Как в классической трагедии для соответствия жанру необходимо было соблюдение «трех единств» — единства времени, единства места и единства действия, так и предсказание будущего может рассматриваться как таковое, если оно отвечает на три вопроса: что именно произойдет, где это произойдет и когда это произойдет.
Очевидно, что под данное определение прежде всего не подпадают пророчества. Классические пророчества, из которых в христианской культуре наиболее известны Апокалипсис и книга «Центурии» Нострадамуса, строго говоря, вообще не обладают каким-либо прогностическим содержанием. Это, скорее, специфический философский вокабулярий: набор метафор, образов, сюжетов, языковых конструкций, предназначенный для мистического истолкования текущей реальности. Метафора, которая лежит в основе пророчества, позволяет применить его почти к любому историческому периоду. Выходящей из дыма «железной саранчи», упоминаемой в Апокалипсисе, можно уподобить и тяжелую пехоту, опустошавшую Европу во времена религиозных войн, и танки и авиацию, появившиеся в мировых войнах двадцатого века. А если возникнут когда-нибудь боевые роботы, показанные в фильмах о Терминаторе, то и это будет полностью соответствовать видениям Иоанна из Патмоса.