— Я жду моего рыцаря, дон Сур, и буду ждать, сколько понадобится.
Перебор гитарных струн сделался чуть громче. Дон Сур улыбнулся странной улыбкой:
— Я не хотел бы повстречать вашего рыцаря на перекрестке двух дорог. А может, наоборот — хотел бы.
Выражение его лица не понравилось мне. Я отвела взгляд; Диего сидел в кустах, полураскрытый розовый бутон почти касался его лица. Он играл, не сводя с меня глаз. Я улыбнулась. Вдохнула душистый дым:
— Не будет ли дерзостью с моей стороны спросить, дон Сур… Чьим именем вы совершаете ваши подвиги?
Гость улыбнулся шире:
— У меня нет дамы сердца, прекрасная сеньора.
— Может быть, именем Господа?
Показалось мне — или в его улыбке мелькнуло презрение?
— Тогда, может быть, справедливость или иная какая-нибудь добродетель… Что придает вам силы?
Он выпустил дым, чуть вытянув губы. Сизый столб ушел по направлению к звездному небу:
— Справедливость, пожалуй.
Мне сделалось любопытно.
— Но позвольте, дон Сур, не так давно я принимала здесь монаха, и он утверждал, что во имя справедливости не одолеешь и комара. Простите мне эту простодушную метафору. Поскольку добро и зло в нашем мире потеряли очертания.
Он покачал головой:
— Сеньора, я совершаю подвиги не ради абстрактных понятий. Нет. Совершенно конкретная, легко определимая ценность — человеческая жизнь… Она священна. Она неприкосновенна. Представление об этом лежит в самом фундаменте мира. Все, что я делаю, совершается во имя жизни человека на земле.
Сделалось тихо. Даже цикады примолкли, а Диего, кажется, забыл, как перебирают струны.
— Я иду от селения к селению, — глаза на бледном лице дона Сура загорелись ярче полуночных звезд. — Я разыскиваю кладбища, или одинокие могилы на перепутьях, или просто кучи камней, под которыми сложил кости какой-нибудь погонщик. Богатство, сословная принадлежность не имеют для меня значения. Я вопрошаю мертвых известным мне способом, и я добиваюсь от них ответа на два вопроса: насильственной ли смертью они умерли? И если да — кто убийца? Они знают, сеньора, они всегда знают имя убийцы. Тогда я иду по его следу, настигаю и во имя жизни на земле — вспарываю брюхо.
Длинная рука с тонкими пальцами метнулась, как змея, повторяя то самое движение — «вспарываю брюхо».
— Вы некромант!
Мы обернулись одновременно. Диего стоял рядом, сжав гитару за гриф, как сжимают меч.
— Вы некромант, сеньор! — выкрикнул он снова. На щеках его горели красные пятна.
— Да, — с улыбкой подтвердил дон Сур. — И что из этого?
Его рука снова метнулась. Я ждала звука пощечины — но в нескольких сантиметрах от лица Диего ладонь дона Сура вдруг расплескалась, как масло, и толстой пленкой залепила юноше рот и нос.
Гитара упала на камни. Диего забился, пытаясь отодрать от лица то, что было рукой дона Сура; я сидела неподвижно, не отнимая трубки от губ.
— Это ваш слуга? — спросил рыцарь-маг как ни в чем не бывало.
— Если ему позволено быть дерзким, я немедленно отпущу его. Так как, сеньора, ему позволено?
В голосе его, в улыбке была возмутительная двусмысленность. Сквозь пленку, облепившую лицо Диего, я видела, как парень задыхается.
Я выпустила колечко дыма — идеально круглое, застывшее в ночном воздухе дымное колечко.
— Дон Сур, — сказала я, и странно, что от звука моего голоса не покрылись инеем розы на кусте. — Вероятно, в тех краях, откуда вы прибыли, принято карать и миловать слуг в присутствии их хозяев?
— Сеньора?
— Вы не на улице, сеньор, вы у меня. Извольте отпустить его.
Последовала долгая секунда; дон Сур изучал меня, а я в этот момент испугалась. И страшно пожалела, что рядом со мной нет Аманесера.
Пленка, закрывавшая синеющее лицо Диего, неохотно сползла, собралась снова в форму человеческой кисти. Диего упал на колени, закашлялся, хватая воздух.
— Полагаю, он достаточно наказан, — сообщил дон Сур, массируя ладонь. — И приношу вам свои извинения, донна Клара — я в самом деле допустил некоторое, гм, самоуправство.
— Некромант, — прорычал с пола Диего.
Дон Сур поднял тонкую изогнутую бровь.
— Диего, — сказала я, стараясь не быть суетливой. — Ступай на кухню.
Он с трудом поднялся и ушел, ссутулившись, забрав гитару. Дон Сур затянулся; угольки в его трубке вспыхнули ярче, освещая длинное худое лицо — покрытый кожей череп.
— Ваши извинения приняты, — сообщила я холодно.
Он печально кивнул: