Зато ночные гостьи Люка не отличались аскетизмом, и Мирв не была исключением.
Накрывая на стол, он слышал, как она, напевая, плещется под теплой моросью. И, как всегда, старался не размышлять об относительной привлекательности его постели, с ним самим в этой самой постели, или его ванны.
Молоко, фрукты, хлеб, мед, холодная густая овсянка с комочками изюмин. Никакого низкокалорийного йогурта. Его общество — тяжкий физический труд, где даже дочка преуспевающего кожевника сжигала не менее трех с половиной тысяч калорий. Люк знал, какой именно завтрак требуется для возмещения энергии, потраченной за ночь активных упражнений.
Мирв, похоже, была всем довольна. Она появилась из ванной в облаке влаги, кутаясь в халат и расчесывая волосы. Ее дубовая расческа с длинной тонкой ручкой была одним из его новейших «изобретений», почерпнутых из Сна, вместе со смывным клапаном и отстойниками. И имевшим куда больший успех, судя по неизменному проценту продаж за последние пять лет. Керис был очень доволен.
Мирв поцеловала любовника в щеку, позволив заодно мельком увидеть изгиб голой груди, и тоже уселась за стол.
Пока они мирно ели, он не сводил с нее глаз. Лаки она тоже понравилась. Во всяком случае, это следовало из его предрассветного Сна. Хороший знак. При всей своей застенчивости и неопытности с женщинами Лаки неплохо разбирался в людях.
Люка вовсе не одолевали бесчисленные сомнения и неуверенность в себе, терзавшие Лаки. Он знал, что и Лаки, и его странный альтернативный мир были реальными, точно так же, как знал, что его собственная мать родилась в том мире. Люк был уверен в своих возможностях, но оказался слишком здравомыслящим человеком, чтобы даже подсознательно гордиться перед соседями теми чудесами, о которых узнал от матери или почерпнул из Сна.
Не только расческу или смывной туалет. Его дневники включали все, что могла вспомнить мать о первичной медицинской практике или английской лексике, неизвестных в его мире, но вполне обычных в мире Лаки. Там содержались сведения об Эвклидовой геометрии, Ньютоновых законах механики и теории вероятности, усвоенных из Снов о Лаки, выполнявшем домашние задания. Иногда Лаки неделями не спал, бесконечно повторяя выводы частной и общей теории относительности, чтобы Люк на следующее утро смог понять основные принципы. Он и понял. Кое-что.
Однако отчетливо сознавал: в мире, где никто не ведает об электричестве, Эйнштейном ему не быть.
Люк нервно откашлялся. Мирв, взглянув ему в лицо, поспешно отложила ложку. Люку отнюдь не была свойственна задумчивость. И работа мысли, отразившаяся на лице любовника, привела девушку в замешательство.
— Э… я тут подумал, — пробормотал он, вертя ложку. — Как, по-твоему, из меня выйдет хороший муж?
Искреннее изумление молнией озарило ее лицо и тут же исчезло, сменившись бурей других эмоций, неразгаданных Люком. Ее глаза буквально ввинчивались в его физиономию в поисках тех тонких, почти незаметных намеков-сигналов, которые так хорошо умеет читать большинство женщин и так редко — мужчины.
Последовала долгая пауза.
— Сначала я хочу понять, куда именно ты клонишь? — спросила подруга настороженно, но довольно благодушно.
— Ну… видишь ли… не секрет, что у меня… э… было много девушек.
Никакой реакции.
— Но я… э… не буду же я вечно молодым.
Молчание. Похоже, помогать ему она не собирается.
— Словом, пора подумать о будущем.
Наконец до нее дошло, или она так посчитала. Потому что улыбнулась, как всегда, зазывно и взяла ею за руку.
— О, я пока не стала бы волноваться. В округе еще полно девушек, которые не прочь провести ночку-другую с Люком Столяром.
Заговорщическая ухмылка.
— Если никого не можешь вспомнить, я готова составить длинный список.
Лукавое молчание.
— Согласна даже вставить туда свое имя и прийти еще на одну ночь, если не возражаешь, конечно.
Милая манящая улыбка чуть дрогнула. Осмелившись предложить себя, пусть и не впрямую, Мирв рисковала получить отказ.
Но Люк остался совершенно безразличным к смелому ходу девушки, поскольку услышал то, чего больше всего боялся. Ее попытка ободрить его возымела обратный эффект. Лицо его омрачилось.