После этого мимо трибун прошли сухопутные войска. Солдаты шли ровными шеренгами, звонко впечатывая в бетон начищенные сапоги, и эхо отзывалось этому единому удару где-то в закоулках стадиона. Медленно проехали бронетранспортеры, в которых сидели солдаты в рогатых касках.
А потом пошли ветераны Великой войны — усталые, но полные достоинства, они прошествовали вдоль трибун в своей старой, видавшей виды униформе и с букетами красных гвоздик в руках. С центральной трибуны их приветствовал фюрер. Едва он начал речь, как площадь взорвалась рукоплесканиями и восторженными криками. Фюрер сошел с трибуны и отдал дань ветеранам, пожимая им руки, а с некоторыми даже обнимался, приветливо похлопывал ветеранов по плечу и держался среди них как равный с равными — старший товарищ, великий вождь приветствовал соратников, которые выиграли страшную и жестокую войну.
Почему-то вначале душа Ганса не принимала этого торжества, но ликование окружающих было таким искренним и заразительным, что волна восторга подхватила мальчика, превратила в быстро уползающие тени все сомнения, и вскоре он уже сам восторженно кричал и вопил, крепко держась за единственную руку дядюшки Пауля, и с замирающим сердцем наблюдал, как, лязгая траками и покачивая длинными хоботами пушек, мимо трибун ползут «королевские тигры» и «полевые охотники».
А наутро — пробегая положенный ему ежедневный километр — он слышал слегка задыхающийся голос старика:
— Все эти танки, малыш, просто консервные банки, не смотри ты на их броню. Пехота, малыш! Вот истинный повелитель войны! И ваффен СС — это бессмертные короли войны!
* * *Иногда с разрешения директора детского дома, который пришел вместо Толстого Клауса и оказался хорошим, добрым человеком, дядюшка Пауль брал Ганса на выходные и привозил его в свою семью. Жена его — тетя Гертруда — была полной добродушной женщиной, которая обычно сажала Ганса на кухне. Накладывала ему в тарелку разные вкусные вещи и, подперев пухлые щеки такими же пухлыми, почти кукольными руками, качала головой:
— Бедненький сирота! Пауль, почаще бери его к нам!
Впрочем, она умела быть строгой. Однажды Ганс видел, как тетя Гертруда, рассердившись на оплошавших работников, закрепленных за имением дядюшки Пауля решением канцелярии гауляйтера, ругала их самыми последними словами и даже таскала за волосы и била по щекам. Ганс никогда не думал, что у нее такой визгливый голос. Лицо у тети Гертруды стало злым, красным, и она совсем не напоминала пухленькую куколку, скорее, наоборот — злую ведьму из сказки братьев Гримм. Рабочих в доме дядюшки Пауля называли остарбайтерами. Ганс слышал, как они в своем сарае поют грустную, протяжную песню. Песня казалась мальчику очень знакомой, он мог поклясться, что когда-то уже слышал ее, даже слова казались ему странно знакомыми и все-таки оставались непонятными. Это было похоже на загадку — блуждаешь вокруг да около, вроде бы вот-вот поймешь, в чем дело.
У дяди Пауля и тети Гертруды было четверо детей. Старший сын, которому было шестнадцать, по направлению «Гитлерюгенда» уехал в бюргер, чтобы стать образцовым эсэсовцем. Трое дочерей — маленькие пухленькие копии тети Гертруды — не прочь были принять Ганса в свои игры, но дядюшка Пауль сразу же пресек это, жестко сказав, что не солдатское дело — играть в куклы и пускать кораблики в садовом пруду. Дядюшка Пауль звал мальчика в сад, водил его по территории имения и рассказывал о своих планах. Планы у него были грандиозные, но прежде следовало подкопить денег, чтобы купить десятка два остарбайтеров.
— Разве людей можно купить? — удивился Ганс.
— Людей — нет, — поднял палец дядюшка Пауль. — Можно купить жителей протектората. Хорошо, что Министерство трудовых ресурсов держит цены и не дает им подняться слишком высоко. Иначе бы все мои мечты так и остались мечтами.