С левой стороны простирался аэродром. Вокруг бетонной линейки взлетно-посадочной полосы зеленела майская трава, справа, там, где горбились ангары, серебрились такие же сильные птицы, как та, в которой сейчас сидел Ганс. Истребитель набрал заданную высоту, послушно лег на курс, и ун-Леббель ощутил себя всемогущим властелином. Это была та самая эйфория, о недопустимости которой предупреждал Рудель.
— Прекрасно, малыш, — снова одобрительно сказал Рудель. — А теперь вспомни, как надо садиться. Следи за разметкой посадочной полосы, у машины слишком большая посадочная скорость, ты можешь не рассчитать.
Как же! Ганс весело хмыкнул. Не для того он зубрил инструкции и проводил личное время на тренажерах, чтобы в первом же самостоятельном полете дать пенку!
Он сбросил скорость.
Машина клюнула носом и заметно пошла на снижение.
Нельзя сказать, что посадку ун-Леббель совершил без погрешностей, но все-таки приземлился он куда лучше многих из его группы и ориентиры выдержал так, что обошлось без выпуска тормозного парашюта, уменьшающего скорость пробежки при посадке.
Заглушив двигатель и пользуясь инерционной скоростью машины, чтобы вырулить со взлетно-посадочной полосы в ряд стоящих у ангаров машин, ун-Леббель откинул колпак кабины и радостным жадным глотком схватил свежий воздух.
Он сделал это! Он летал самостоятельно и почти без ошибок! Выбравшись из машины, он одобрительно похлопал по прохладному корпусу ладонью, благодаря за то, что он его не подвел и дал возможность показать мастерство.
Радостный и возбужденный, он прошел на пункт управления полетами, ожидая похвалы инструктора. В ПУПе царила мрачная растерянная тишина. Рудель кивнул ун-Леббелю, сделал неопределенный жест, показывая, что полет прошел нормально и довольно чисто, а потом отвел взгляд в сторону.
— Что-нибудь случилось? — недоуменно спросил ун-Леббель.
— Фюрер умер! — выдохнул унтер-офицер Шрайнер, обеспечивающий в этот день связь. — Берлин передал… В одиннадцать часов десять минут по берлинскому времени!
* * *Империя исключает демократию.
Во главе империи всегда стоит сильная личность. Демократические институты в империи сохраняются больше для видимости, чтобы придать власти характер народности, хотя, скорее, правы те, кто утверждает незыблемость золотого правила — народ жаждет того, чего хочет вождь. При желании эти понятия можно поменять местами, но суть не изменится. Вождь лучше своего народа знает, чего тому следует хотеть. Империи авторитарны — метрополии должны управлять колониями. Придание колониям какой-либо самостоятельности снижает роль метрополии и приводит к утрате метрополией своей лидирующей роли. В свою очередь, чтобы жестко проводить эту линию в жизнь, власть метрополии тоже должна быть авторитарной. Один фюрер — один народ. При наличии множества лидеров в народе начинаются шатания, которые приводят к развалу империи.
Империя — это вождь. Он может называться царем или деспотом, он может именоваться проконсулом или императором, генеральным секретарем или президентом — неважно, как он именует себя, важно то, что это сильная личность, которая держит в жестких руках свору сановников, не давая им грызться между собой и направляя их энергию на благо империи.
Гитлер пришел вовремя — потерпевшая унизительное поражение в войне, разодранная на части стихийной революцией, ослабевшая, потерявшая союзников, Германия ждала жесткого и непримиримого лидера, который смог бы вернуть нации самоуважение, а стране прежнее положение в европейском сообществе. Адольф Гитлер решил эти задачи с лихвой — он положил к ногам нации всю Европу, разгромил загадочную и опасную Россию, избавил немецкий народ от засилья жидов и построил национал-социализм — строй, при котором одна нация жила за счет покоренных народов, не особо задумываясь о будущем этих народов.
Неудивительно, что в Германии фюрера боготворили.
Для немцев он был богом, поднявшим нацию до немыслимых высот.
Вечером казарма с замиранием сердца слушала сообщение из Берлина. Сознание Ганса ун-Леббеля выхватывало отдельные бессвязные строки: «После непродолжительной болезни… верный сын немецкого народа… гениальный и неповторимый… потеря речи… дыхание участилось… скончался в окружении верных соратников, стоявших рядом с ним в суровые годы борьбы».
Ганс ун-Леббель непонимающе вслушивался в эти слова, вытирая кулаком предательские слезинки, текущие по щекам. Что теперь будет с Германией? Что теперь будет со всеми ними, о ком ежечасно думал вождь? Недобитые враги поднимут головы, несомненно, придется применить силу, чтобы успокоить волнения. Поднимет голову недобитый АРС (Американо-Российский Союз), обнаглеют японцы, которые и без того в последние годы вели себя слишком заносчиво по отношению к союзникам. Со смертью фюрера менялся мир.