Снова развернул полученную от колдуна запись и углубился в дебри всклокоченного почерка.
— Больше там в яме ничего не было?
Аркадий почувствовал себя виноватым.
— Ничего…
— А глубоко лежало?
— Нет, не очень… Да на поверхности почти!
Все еще не зная, как ему отнестись к такой добыче, Глеб взвесил цилиндр на ладони. Затем крякнул, убрал запись и извлек взамен стодолларовую купюру.
Щеки Аркадия стыдливо потеплели. Почему-то это происходило каждый раз, когда ему выпадал случай принимать гонорар или даже зарплату. Проделанная работа немедленно показалась ему пустяковой, а пережитые страхи — смехотворными.
— Я м-могу еще слазать… посмотреть… — в избытке чувств предложил он, пряча нажитое легким, хотя и праведным трудом. — Вдруг не то!
— Или не то… — процедил Глеб, — или наколол он меня, что клад на аршин в землю уйдет…
О сладостное осознание превосходства! Аркадий приосанился.
— Ну а чего бы вы ожидали? — мягко, но свысока пристыдил он. — Какой-то, простите, колдун…
— Ничего себе «какой-то»! — оскорбился Глеб. — К нему вон роботов на консультацию носят… Во фишка будет, если и с головами наколол! — с кривоватой усмешкой заключил он. — И не проверишь ведь… Нычка-то уже вынута!
При упоминании о головах Аркадия метнуло в противоположную крайность: мигом вспомнилась вся глубина унижения, пережитого на дне котлованчика, — и горло перехватило от злости.
— А если бы я не вернулся? — скрипуче спросил он.
— А куда бы ты из ямы делся? — не понял Глеб.
И Аркадий сорвался вновь.
— Только не пытайтесь меня убедить, будто сами не верите, что Дурман-бугор заклят! — в тихом бешенстве заговорил он. — На тридцать три головы! Молодецких, самолучших… Мне об этом Андрон сказал!
— Всяко бывает… — уклончиво отозвался Глеб, явно прикидывая, развинтить цилиндр самому или пусть колдун развинчивает. — Может и заклят… Это, знаешь, как с тремя законами роботехники…
— Да не можете вы в это не верить!.. — плачуще выкрикнул Аркадий. — Что ж вы меня, на всякий случай туда посылали?
— Ну а вдруг!
Залуженцев обомлел. С таким цинизмом ему еще сталкиваться не приходилось ни разу.
— И вы… — пролепетал он. — Вы вот так, спокойно… могли…
Глеб с недоумением взглянул на невменяемого подельника — и сообразил наконец, о чем идет речь.
— Слышь, ты! — изумленно оборвал он. — Самолучший! Ты когда последний раз в зеркало смотрелся? Клады-то не от лохов, а от крутых заклинают! Тоже мне, молодец выискался…
И пока Аркадий Залуженцев моргал, столбенея от новой обиды, Глеб Портнягин решительно развинтил цилиндр. Внутри оказалась вторая половинка листа, на которой печатными буквами было выведено одно-единственное слово: «Годен».
— Вот же падла старая! — с искренним восхищением выдохнул Глеб.
Снова сунул записку в цилиндр и, свинтив, непочтительно кинул его в просторный, как монгольфьер, рюкзак.
Точка сборки
Где событья нашей жизни,
Кроме насморка и блох?
Саша Черный.Дверь подъезда, очевидно, была ровесницей блочной пятиэтажки и добрых чувств не вызывала. Разве что какой-нибудь реставратор старинных икон, давно помешавшийся от постоянного общения с прекрасным, пожалуй, остолбенел бы в благоговении, представив, сколько слоев краски можно со сладострастной последовательностью снять с этой двери, погружаясь все глубже и глубже в прошлое, пока наконец не доберешься до сероватого левкаса хрущевских времен.
Однако в данный момент Лариса Кирилловна не имела ни малейшего желания оценивать увиденное с исторической или хотя бы с эстетической точки зрения. «Не тот адрес дали…» — удрученно подумала она при одном лишь взгляде на парадное.
Кто может жить в таком подъезде? Мигранты-нелегалы. Но уж никак не личность, известная всему Баклужино — от Божемойки до Тихих Омутов!
Потянув игриво сыгравшую на двух шурупах дверную ручку, Лариса Кирилловна все же рискнула войти. Стены и отчасти потолок неблагоуханного помещения были густо заплетены рисунками и надписями антиобщественного содержания. Если верить номерам на увечных почтовых ящиках, нужная ей квартира находилась на пятом этаже. Лифта хрущевке, естественно, не полагалось.
Убедившись окончательно в своей ошибке, Лариса Кирилловна ощутила сильнейшую досаду и, вздохнув, двинулась тем не менее по лестнице (со второго пролета — брезгливо опираясь на перекрученное железо перил). Во время передышки на каком-то из этажей она обратила внимание, что воздух стал чуть свежее, панели почти очистились от рисунков, да и света прибавилось. Это показалось ей добрым предзнаменованием.