Никого из жителей деревни поблизости не было, очевидно, ван Гарица и Павия притащили на одну из ближних стоянок, а сами беженцы от греха отошли подальше. Что ж, это хорошо, значит, его боятся даже пленником. И следят, скорее всего, из какой-нибудь укромины, такие вещи в обычае у дикарей.
Подошла девица, встала рядом, глубокомысленно оглядела уродующие местность ямины. Потом сказала:
— Меня зовут Золица.
Что ж, отлично. Очень подходящее имя. Интересно, чего она ждет? Что он тоже представится или начнет выспрашивать о своей судьбе? Просить, угрожать, торговаться? Вот уж этого не будет…
— Ты прежде когда-нибудь уголь жег?
Такого вопроса благородный граф ожидал меньше всего!
Не дождавшись ответа, Золица продолжала:
— Вон туда укладывают дрова, шатром… поджигают, это огневик делает, и, когда разгорится, торфом засыпают. Снизу — поддув, чтобы дрова сразу не погасли, а тлели помалу. Потом тушат, а когда яма остынет, разгребают. Уголь особо, а золу особо — на поташ. Самое трудное в этом деле — остудить яму вовремя и как следует. Недожжешь — головни останутся, куда их? Пережжешь — угля не получишь. Этим пепельник занимается. Если у ямы настоящий пепельник стоит, уголь всегда получается. Легкий, звонкий, крупный… благодать, а не уголь. Только настоящих пепельников — раз-два и обчелся, это же талант надо иметь! Но я уверена, у тебя получится.
«Ого! Хороши у них планы!» — ван Гариц не выдержал, выдал себя удивленным взглядом.
— Да я серьезно! — воскликнула Золица. — Ты на себя посмотри, ты же прирожденный пепельник! Ну, не жег прежде уголь, и что с того? Все когда-нибудь начинают. Сначала, конечно, придется на подсобных работах: дрова колоть и укладывать, золу выгребать. Думаешь, я не выгребала? — да вот этими самыми руками: таскано-перетаскано. Зато потом пепельником станешь не по названию, а по призванию. Я думаю, тебя сама судьба сюда привела. Хороших огневиков тоже немного, но пепельники важнее. Разжечь огонь не так сложно, а пепельник гасит огонь, когда сочтет, что уголь готов.
— Ты всерьез полагаешь, что можешь заставить благородного графа заниматься рабским трудом? — саркастически поинтересовался ван Гариц.
— Мы свободные люди! Какой может быть рабский труд?
— Труд бывает либо ратный, либо рабский, — отрезал ван Гариц.
Он повернулся и решительно направился к балагану.
— Да никто ж тебя не неволит! — с обидой крикнула вслед Золица. — Я ж хотела как лучше!
Это правда. Люди всегда хотят «как лучше». Для себя самих.
Золица не прошла за ним в балаган, и ван Гариц сумел осмотреть свое временное жилище. Прежде всего, на столе он обнаружил фляги и охотничьи ножи, которые никак не ожидал увидеть. Такие вещи у пленных отбирают в первую очередь, а если и оставляют на виду, то желая спровоцировать пленников на побег или сопротивление, чтобы потом иметь формальное право жестоко покарать. Вот только охраны, достаточной, чтобы удержать его в заключении, ван Гариц не видел. В соседнем балагане, насколько Гариц мог судить, кроме Золицы обитало еще три человека: два медлительных тяжеловесных мужика, черноволосых, со смоляными бородами и хмурыми взглядами, и старуха кухарка, а быть может, и лекарка по совместительству. Во всяком случае, именно она возилась с котелками, очень похожими на тот, в котором приносился целебный отвар. Мужики, конечно, были здоровенные, на медвежьей ухватке любой из них играючи переборол бы ван Гарица. Такие голиафы по деревням считаются непобедимыми, но на самом деле биться они не умеют и никакой опасности не представляют. Настоящих охотников, следопытов, стрелков ван Гариц не видел. Впрочем, охотник на то и охотник, чтобы в лесу его посторонний взгляд не замечал.
Вахмистр Павий уже пришел в чувство, хотя покуда не мог подняться с постели.
— Знаешь, какие у здешних мужиков планы в отношении нас? — спросил ван Гариц и, не дожидаясь ответа, сообщил: — Нас хотят обратить в рабство, мне, во всяком случае, уже определено место при углежогных ямах.
— Сбежим, — одышливо ответил вахмистр. — Или его светлость ван Мурьен выручит. Думаю, за подмогой уже послано.